Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

– Спокойно! – донесся усиленный медью голос Самарова. – Выход есть: открывайте запасную горловину, ведущую в бункер. А я – освобожу проход от угля!..

Горловиной не пользовались несколько лет. Тридцать две гайки, державшие ее, заросли ржавчиной и почти не были видны под многолетними слоями красок.

– Подай ключ! – скомандовал машинист Корепанов. – Ключ подай, черт возьми!..

Кое-как сбили первую гайку. Оставалось сбить еще тридцать одну.

Корабль погружался…

…Пар и туман немного рассеялись. Одинокая чайка, прилетевшая с берега, долго билась над мачтами, кричала о чем-то жалобно и тоскливо.

– Штурман, – приказал Рябинин, – вот эту записку передай в штаб. Передай шифром. И всю, до конца!

– Есть, Прохор Николаевич!..

Мацута взбежал на мостик снова:

– Товарищ командир, вода затопила вторую кочегарку!.. Переборка не выдержала!.. Насосы не действуют!.. Вода продолжает распространяться по трюмам!..

– Ответ на радиограмму получен?

– Да, «Ричард Львиное Сердце» идет на помощь!

– Тогда, – выдавил сквозь зубы Рябинин, – можно покидать палубу. Мы сделали все, что могли, а лишних жертв – не надо… Покидать палубу!

…И по темным отсекам долго гуляло железное эхо:

– Спускать шлюпки… Надеть пояса… Покинуть палубу…

О, как тяжело оторвать от поручней руки!

О, как трудно, почти невозможно, расстаться с родной палубой!

О, как страшно броситься в ледяную воду!..

Покидая «Аскольд», матросы, по нажитой годами привычке, плотно закрывают за собой двери, за которыми уже гудит и мечется вода.

Море со все нарастающей силой врывается в истерзанное, еще теплое нутро корабля. Разъяренная масса тяжелой воды мечется в узких проходах. Срывает приборы, огнетушители, двери. Грохот и плеск заглушают человеческие стоны, ругань, крики…

Это уже все. Это – конец.

Из ослабевших рук падают увесистые мушкеля. Валятся подпоры. Шуршат под ногами ненужные парусиновые пластыри.

Матросы молчаливой цепочкой, один за другим, поднимаются по искореженным трапам.

…Но из кочегарки, наполовину залитой водой, не хочет уходить механик Лобадин. Он сидит на площадке манометров и в сплошной темноте надрывает всем душу:

– Не уйду!.. Я этот корабль сам строил!.. Я вам покажу, как умирают моряки!.. Я восемь лет на «Аскольде» служу… Слу-ужу-у-у!..

Пеклеванный бросился с трапа, доплыл до площадки, хватаясь за шипевшие от воды раскаленные поручни.

– Ты что?.. – выругался он свистящим от злобы шепотом. – Не пойдешь?.. Ах ты… баба!..

Дважды ударил механика кулаком, стащил его с площадки в воду. Дотянул до трапа, скомандовал:

– Лезь… Лезь, я тебе говорю!.. Жить надо!..

– …Кораблям в море… Я – «Аскольд»… Я – «Аскольд»… Вы слышите меня?.. Последний раз… последний раз говорит с вами «Аскольд»…

Под самым мостиком, в тесной радиорубке, маленький радист кричал в микрофон передатчика, приникнув курносым лицом к аппарату:

– …Спускаю шлюпки… Держусь на плаву еще минуты четыре… Вода уже заливает рубку… Слушайте, слушайте… всем, всем… Мы сделали все, что могли…

Расталкивая ногами мутно-вспененную воду, Векшин вломился в рубку, крикнул:

– Уходи! Спасательный пояс у тебя где?..

– В шлюпке.

– Шлюпки уже отошли. Возьми мой!.. Молчи!..

Офицер сорвал с себя пояс, силком застегнул его на матросе, остался в рубке один. Мотор умформера работал уже наполовину в воде, разбрызгивая желтые искры, шипели мокрые щетки коллекторов. Векшин положил перед собой записку Рябинина, и в эфир посыпалась отрывистая чечетка морзянки: та-ти-ти, та-та, ти-та-ти-ти!

Рябинин сообщал о торпеде, от которой нельзя было отвернуть, которая настойчиво шла на шум винтов и машин «Аскольда», – флот должен знать о применении немцами акустических торпед, – и Векшин бил и бил ключом в эфир, а вода уже плескалась у его пояса. Умформер поперхнулся и заглох, но автоматический контакт сработал: на лампы рации хлынул ток аккумуляторов…

Скорее, скорее!.. Ти-та-та-та, ти-ти…

Что-то загремело внутри корабля. Раздался свист – это море выгоняло воздух из судовых отсеков, – и вода шумной лавиной хлынула в рубку. Векшин с трудом выбрался в коридор, ведущий к трапу, но сильное течение отбрасывало его все дальше и дальше.

И он долго плавал вдоль раскрытых каютных дверей, пока вода не дошла до самого потолка. Уже наполовину потеряв сознание, он все еще пытался пробиться к спасительному трапу, но кругом была вода, вода, вода…

…А в штурманской рубке, наперекор всему, не хотели умирать часы.

Они следили за каждым шагом командира, и – так, так, так!..

Их стрелки показывали уже 16 часов 30 минут.

И Рябинину постепенно начинало казаться, что не часы стучат это, а поезд, ошалело гремя на стыках, подъезжает к Мурманску.

…Палубу перехлестывали волны, когда Пеклеванный выбрался из люка кочегарки. Он уже хотел бросаться в воду, чтобы искать Вареньку, как вдруг увидел плывущий вдали ящик. Маскируя оптические линзы, он поднялся над морем на двух вытянутых стволах перископов, а следом за ними вынырнула из воды рубка фашистской подлодки, выкрашенная под цвет океанской пучины.

– А-а! – заорал Артем, бросаясь к орудию. Горячее ожесточение охватило его, и он вложил в казенник первый снаряд.

Управляясь за пятерых, лейтенант один сделал все, что нужно для стрельбы, и с остервенением дернул на себя рукоять.

Прогрохотал выстрел. Около рубки подлодки вырос каскад взметенной кверху воды. Снова выстрел, и видно, как снаряд сбивает маскировочный ящик, корежит, завязывая в узел, стальные трубы перископов вражеской субмарины.

…Кругом виднелись головы плавающих матросов, посинелые руки цеплялись за борта шлюпок.

– Кто видел доктора?.. – спрашивал Мордвинов каждого.

Девушку никто не видел.

А вдали качался резиновый плотик, отнесенный волнами далеко от корабля. «Может, она там?..» Но плыть Мордвинов был уже не в силах. В поисках Китежевой он проплыл, наверное, не меньше мили в студеной обжигающей воде.

Спасательный жилет остался в кубрике, а ноги уже сводило судорогами.

«Но Варенька?.. Где Китежева?..»

И, вынув из кармана нож, матрос несколько раз подряд уколол им себя в икры. Вода окрасилась кровью. Судороги прошли. Теперь он снова может плыть.

И он – поплыл…

Ключ сломался. Гайки сбивали молотком. Под ногами дрожала оседающая в море палуба. Вода доходила уже до горла. Руки матросов, задранные кверху, покрывались багровыми жилами. Кровь стекала с избитых ладоней за рукава голландок. Проскуров – самый маленький – уже не доставал ногами палубы и плавал, поднятый наверх капковым жилетом. Лучи аварийных фонарей блуждали в темноте кочегарки, искали спасительную горловину.

Жизнь подсчитывалась теперь не минутами, а ударами молотков в заржавелые гаечные болты.

– Сколько их там еще, этих гаек? – спрашивал Самаров.

– Тринадцать! – отвечали ему через переборку.

– Успеете их отвернуть?..

– Надо!..

И вот наконец последняя гайка!

В кочегарку из бункера посыпался слежавшийся уголь, а потом в проломе горловины показалось черное лицо Самарова. Он отбросил лопату, помог матросам выбраться из кочегарки. Бункер замполит покинул последним, когда шлаковая пемза, подмытая водой, уже плавала густым слоем на уровне плеч.

Подлодка снова ушла на глубину. Но покореженные ее перископы то и дело высовывались на поверхность моря, кружа вокруг тонущего «Аскольда», словно субмарина искала здесь что-то.

…Рябинин крупно шагал по мостику корабля, на котором оставались одни только мертвые. Живые уже давно отплыли от борта судна, чтобы не быть втянутыми в мощную воронку, когда «Аскольд» пойдет на дно. Совесть командира была чиста, но он снова и снова проверял себя: «Все ли я сделал?..»

«Только бы скорее пришел корвет, – думал Рябинин, – надо показать им наше место… О, проклятый туман!»

Закоченевшими пальцами он вталкивал в ракетный пистолет патроны, стрелял в небо, низко распластавшееся над мачтами. Ракеты сгорали и, подпрыгивая и шипя, гасли на волнах. Потом они кончились, и Прохор Николаевич, подойдя к пулемету, высадил вверх целую ленту трассирующих пуль.

Корабль внезапно дрогнул и, потеряв последний запас плавучести, быстро пошел вниз. Волны хищно засуетились возле ног капитана, надвигаясь все ближе и ближе. Мостик вдруг превратился в маленький островок, на котором еще жили – человек и часы.

Было ровно 16.46. Значит, поезд уже пришел в Мурманск, и жена вот уже целую минуту ищет его на перроне.

Рябинин вместе с кораблем стремительно падал в разъяренную темноту.

…Да, Варенька была здесь. Она лежала на днище, подогнув под себя колени, и показалась Мордвинову слабой, по-детски беспомощной.

Он грузно перевалился через резиновый, туго надутый борт плотика.