Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Хотя выборы закончились, поезд до Боготы обещали пустить только на следующий день. Чтобы убить этот день, я выбрал самое тривиальное занятие для людей в моем положении: отправился смотреть окрестности. В местном автобусе, грозившем развалиться по пути, я проехал вдоль побережья до старой крепости Картахена, основанной в 1553 году. Прежде Картахена была тем, во что превратилась сейчас Барранкилья: городом контрабандистов, пиратов и авантюристов, и даже древние укрепления до боли напоминали его новые особняки. Если вы сумеете абстрагироваться от убогих лачуг, выстроившихся вдоль дороги на всем пути до Картахены, сам город выглядит сейчас вполне привлекательно: дружелюбный и почтенный музей под открытым небом. Замок, волноломы, площади и храмы и общественные здания сохранили очарование старины и содержатся в отличном виде. Однако мое пребывание здесь было отравлено необходимостью как-то занять потерянный день, и даже самые очаровательные виды не могли унять снедавшую меня тревогу. Я забрел в отель «Боливар». Обеденный зал на втором этаже был пуст, но здесь царила прохлада: воздух освежали четыре больших вентилятора под окном, а окна заслоняли кроны деревьев. Я заказал пальмовый салат и порцию риса по-кубински и написал письмо жене на бумаге с логотипом отеля, и в эти минуты мне удалось поверить, что день прошел не зря.

По пути на почту, где я собирался отправить письмо, я натолкнулся на несколько лавок с сувенирами. Сувениры были в точности такими, какими торгуют по всей Центральной Америке: поделки из кожи, индейские вышивки (однажды я с тревогой подумал, что индейцы должны были серьезно пострадать, если не ослепнуть окончательно, вышивая без конца эти салфеточки, или это какой-то вид народного промысла?), убогая резьба, пепельницы из коровьих копыт и подставки для лампы из чучела аллигатора наряду с обязательными сушеными жабами с глазами-бусинками. Торговля шла бойко. У кассы стояла очередь туристов: один прижимал к себе маску из скорлупы кокоса, другой — расшитую скатерть, третий — циновку или аллигатора. Последний в очереди, довольно странного вида мужчина в потемневшей от пота рубашке, держал плетеный хлыст.

Одна улица в Картахене показалась мне вполне достойной внимания. На ней не было ничего, кроме комиссионных магазинов и ломбардов с объявлением «Мы покупаем и продаем все что угодно!» на каждом. Меня там заинтересовали не старые вещи, поломанные тостеры и часы или дырявые ботинки — это были инструменты. Половина выставленного здесь товара была различными инструментами. Гаечные ключи, дрели, шуруповерты всех фирм и размеров, сверла, гвоздодеры, доски, топоры, степлеры, уровни, мастерки и стамески. Все они были б/у, и все они продавались. И мне стало ясно, почему замерли строительные работы во множестве домов между Картахеной и Барранкильей: рабочие отдали под залог свои инструменты. Если бы мне попалось по несколько инструментов в каждом магазине или я увидел бы несколько магазинов, торгующих только инструментами, это не бросалось бы в глаза. Но эти скупки не просто напоминали свалку старьевщика: везде было объявлено, что через три месяца залога вещи выставляются на продажу. Передо мной были несомненные признаки упадка. В этом городе хватало инструментов, чтобы отстроить заново половину Колумбии, и безработных строителей тоже. Но коль скоро основой для этого общества служили торговля и воровство, молоток из строительного инструмента превращался в очередной предмет торговли и не более того.

Но, с другой стороны, сколько я успел увидеть, чтобы делать такие выводы? Самый маленький кусок побережья. И я принял решение продолжить путь: а вдруг удастся обнаружить что-то новое? Я отправился на поиски информации о местной железной дороге и после довольно приятной поездки до Панамы снова услышал об ужасах железнодорожного сообщения в Латинской Америке. Судя по всему, мне предстояло преодолеть немало трудностей. И главной причиной этого являлось не только и не столько отсутствие сервиса или бедственное состояние техники, а скорее сам факт, что практически никто ничего об этом не знал. Главные трассы ведут из Мексики в Южную Америку, также много людей перемещается из одной столицы в другую. Но они делают это по воздуху, а беднота пользуется автобусами. Похоже, здесь вообще мало кто знал о существовании железной дороги, да и те, кто считал себя знатоком, никогда по ней не ездили. Один человек твердил, что перегон от Санта-Марты до Боготы займет двенадцать часов, другой клялся, что двадцать четыре, и оба были уверены, что в составе нет спальных вагонов, хотя путеводитель Кука утверждал обратное. Есть ли там вагон-ресторан, и спальные места, и кондиционер?

— Да не мучайтесь вы, — отвечали все в один голос. — Летите самолетом. Так делают все колумбийцы!

Я обнаружил, что всякий раз попадаю в весьма известное место каким-то неизвестным путем. При этом я понятия не имею, во что это обойдется, сколько времени займет и попаду ли я вообще туда, куда надо. Это не могло не внушить определенную тревогу, поскольку я всегда ориентировался на ту черную линию на карте, которая обозначала железную дорогу. Я понимал, что это не цивилизованная Европа, однако здешние железные дороги оказались куда более непредсказуемыми, чем даже в Азии. Ни на одном вокзале не было даже подобия расписания поездов, попытки расспросить служащих практически ничего не давали, и в лучшем случае я мог найти только сам вокзал, если мне внятно объясняли дорогу. Потому что в ответ на мои расспросы в девяноста процентах случаев я получал вариации на тему: «Вокзал? А вы уверены, что вам нужен именно железнодорожный вокзал?» А оперативную информацию чаще всего я получал от людей, толкавшихся в зале ожидания, или от продавца манго на привокзальной площади. Я уже привык перед каждой поездкой обращаться к этим людям (которым был известен ответ, потому что они постоянно находились здесь и могли видеть, когда прибывают и отправляются поезда), по крайней мере, они сообщали достаточно точное время. И тем не менее я чувствовал себя не в своей тарелке: ни одного печатного или хотя бы письменного объявления, никаких билетов и уж тем более разъяснений от служащих. Билетные кассы открывались лишь на короткое время перед самым отходом поезда. Вопрос о том, попаду ли я на него, не мог быть решен вплоть до дня отъезда. И когда я возникал у окошка кассы и требовал билет в то или иное место, кассир взирал на меня с такой смесью удивления и недоверия, будто я с помощью каких-то дьявольских чар проник в его самые сокровенные тайны. Он принимался жаться и хихикать, но игра была проиграна, ведь я выиграл, застав его на месте. И у него не оставалось иного выбора, как продать мне билет.