Старый патагонский экспресс - Пол Теру

— Искать новые пути, — ответил он. — Новые страны.

Индийцы обвиняли черных в грубости; черные считали индийцев ворами. Правда, черные не отрицали, что кое-кто из них тоже может быть вором. Но обвиняли во всем молодежь, растаманов и безработных. Но в Колоне все как один выглядели безработными, даже хозяева лавок, и ни одного покупателя! Но если в бизнесе царил застой — а по мне, именно так это и выглядело, — то ничего удивительного в этом не было. Достаточно было взглянуть на предлагаемый товар: японские трубки такого вида, будто из них можно было лишь пускать мыльные пузыри; дорогие радиоприемники и до смешного навороченные видеокамеры; обеденные сервизы на двадцать четыре персоны и пурпурные диваны; кожаные ожерелья, пластиковые кимоно и выкидные ножи; и еще чучела крокодилов восьми размеров. Самый маленький стоил два доллара, самый большой (почти полтора метра) — шестьдесят пять Чучело броненосца за тридцать пять долларов и даже чучело жабы, похожее на шарик с лапками, — всего за доллар. И еще всякое барахло: ножи для разрезания бумаги, ониксовые яйца, корзинки для печенья и колоды карт — вот чем торговали все эти индийцы. Кому все это могло понадобиться?

— Дело не в товаре, — заверил меня один из индийцев, — а в покупателях. Они не приходят.

Я хотел пить. Я зашел в бар и попросил пива. Рядом стоял панамский полицейский, нажимавший кнопки музыкального автомата. Миг — и бар заполнили звуки «Staying Alive». Затем он обратился ко мне и сказал:

— Здесь небезопасно.

Я отправился во французский музей восковых фигур. Выставленные в витрине окровавленная голова Христа и распятый мученик позволили мне предположить, что экспозиция посвящена божественным темам. Внутри мне показалось, что я попал в анатомический театр. Ряды выполненных из воска уродливых зародышей, половых органов, сиамских близнецов, прокаженных, сифилитиков и целая секция, посвященная кесареву сечению. «Узнайте правду о превращении мужчины в женщину!» — призывал заголовок брошюры. Это относилось к пожелтевшей от времени фигуре гермафродита. «Посмотрите на рак печени, сердца и других органов! Посмотрите на чудо рождения!» Далее в брошюре указывалось, что музей восковых фигур был открыт для финансирования панамского Красного Креста.

Задумай я остановиться в Колоне, мне пришлось бы выбирать между хаосом и опасностью бедных кварталов и чопорной стерильностью Зоны. Я выбрал легкий путь бегства, купил билет и отбыл обратно в Панаму в 5:15. Едва мы отъехали от вокзала, небо потемнело, и полил дождь. Это была Центральная Америка, где дождь может начаться в любую минуту. В пятидесяти милях отсюда, на Тихом океане, наступил сухой сезон: там не будет дождя целых шесть недель. Перешеек был совсем узким, однако побережья различались так же сильно, как лежащие по разные стороны от него два континента. Дождь был сильным и затопил поля, воды канала почернели и рябили от ветра, струи воды хлестали по крыше и окнам вагона. Едва начался дождь, пассажиры закрыли все окна, и теперь мы все обливались потом, как в парилке.

— Скажите, где ваш билет? — Это был кондуктор, пробиравшийся по проходу. Он обратился к черному пассажиру на луизианском диалекте.

— Ты лучше не шути со мной, парень, этой мой поезд! — Он говорил по-английски. Как-никак это была Зона.

Но в этом вагоне ехали не зонцы — простые рабочие, почти все черные, попадавшие под определение «панамцев». И со стороны американского кондуктора в его форменном кепи и с кожаной сумкой на боку было весьма самонадеянно теребить задремавшего испаноязычного рабочего и свысока втолковывать ему:

— Ты недоплатил пять центов — билеты подорожали еще год назад!

Он двинулся дальше по проходу, и снова проблема с билетом.

— Не суй мне эту ерунду!

В годы расцвета голландских колоний в Ост-Индии типы, подобные этому, только голландцы, носили синие кителя и служили на поездах и трамваях в Медане. Это административный центр провинции Северная Суматра, на другом конце света от Амстердама. Однако они прошли выучку в Амстердаме. Они гордо носили свои кожаные сумки и продавали и компостировали билеты, и дергали за шнурок колокольчика, командуя отправление состава. Затем архипелаг стал Индонезией, и большинство поездов и все трамваи встали, потому что суматранцы и яванцы никогда ими не пользовались.

«Это мой поезд!» — настоящая колониальная речь! Но я был бы несправедлив к кондуктору, если бы не досказал, что он повел себя по-другому, когда кончил исполнять служебные обязанности и проверил билеты у всех пассажиров. Он весело перебрасывался шутками со смешливой чернокожей девушкой и болтал всю дорогу с шумным семейством, занимавшим целых три скамейки. И к полному удовольствию всех пассажиров, глядевших в окна — их открыли, как только в пяти милях от Колона кончился дождь, — он громко подбадривал пятерых маленьких музыкантов, развлекавших публику на платформе во Фриджоулсе. Громко притопывая, он выкрикивал в такт музыке: «Гоп! Гоп! Гоп!» А потом вполне по-дружески обратился к мужчине, продававшему рыбу из озера.

В Бальбоа и Панаме на стадионах уже начались вечерние матчи в бейсбол: мы проехали три подряд и вскоре еще два. И американские туристы, заполнявшие до отказа вагоны с кондиционерами, рысцой покидали поезд, чтобы поскорее оказаться в своих автобусах с кондиционерами. Наши туристы по-праву могут считаться самыми старыми в мире: и даже сейчас, несмотря на то что с ними носятся как с малыми детьми, они не утратили интереса к окружающему их миру. Для них, благослови Господь их канареечные шорты и голубые сандалии, путешествие является одним из неизвестных спутников старости.

По всей Зоне царил час посещения клубов: в офицерском собрании, в зале Американского легиона и клуба Лосей, центре Господней службы и масонов, древней звезды Бетельгейзе и Буффало и даже в кафетерии под эгидой компании — закончился рабочий день, и зонцы предавались отдыху и беседам. Предметом этих бесед была только и исключительно передача канала. В Зоне было семь часов вечера — но вот какой год? Явно не нынешний. Для зонцев только прошлое имело значение, ведь настоящее они в подавляющем большинстве отрицали. И они вполне успешно остановили время — так же успешно, как управляли каналом.

В жилых кварталах школьники дожидались темноты, чтобы под ее покровом снова забить гвозди в замок и не дать утром открыть школу. В полночь преподавательница художественного мастерства вдруг вспомнила, что не выключила печь для обжига глины, и испугалась, что школа сгорит. Она позвонила заведующему, и он вылез из пижамы и проверил. Но тревога была напрасной: печь оказалась благополучно выключенной, и даже замок ломать не пришлось, так что с утра школа открылась как всегда — как и все происходило в Зоне. Меня приглашали погостить подольше, побывать на вечеринке, обсудить передачу канала, съездить в поселок индейского племени. Но мое время уходило: уже наступил март, а я все еще не выбрался из Центральной Америки. Всего несколько дней оставалось до выборов правительства в Колумбии, и «там ожидаются беспорядки», как сообщила мне мисс Маккнивен из посольства. Эти Обстоятельства, как писал Гулливер, заставили меня отбыть скорее, чем я рассчитывал.