Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Глава 13. Экспресс «Де-Соль» до Боготы

Когда случайные знакомые спрашивают меня, куда я направляюсь, я часто отвечаю им:

— Никуда.

Так уклончивость может войти в привычку, а путешествие превратиться в способ убить время. К примеру, я не могу вспомнить, что привело меня в Барранкилью.

Да, это правда, что я мог покинуть Панаму только по воздуху — нет ни автомобильной, ни железнодорожной трассы, которая пересекала бы каньон Дариен-Гэп между Панамой и Колумбией, — но я теперь и сам не знаю, почему выбрал целью перелета именно Барранкилью. Возможно, мне бросилось в глаза название, напечатанное на карте крупным шрифтом, возможно, почему-то мне показалось это важным, возможно, кто-то сказал мне, что здесь удобнее всего пересесть на поезд до Боготы. Но ни одно из этих предположений не объяснит мой поступок по-настоящему. Барранкилья была безалаберным и грязным городишкой, и вдобавок ко всему я оказался в этой крысиной дыре за день до национальных выборов в сенат. Меня заранее предупредили, что здесь наверняка будут волнения; ожидались вспышки массового насилия; с гор в города автобусами завозили крестьян — они продавали свои голоса по двести песо за штуку (около двух с половиной долларов), и ради этого их бесплатно доставляли на пункты голосования. Мужчина, с которым я беседовал, был совершенно беззубым. Человеку, недавно выучившему язык, очень трудно продираться еще и через дефекты речи, и я почти ничего не понимал из его шамканья. Но главное я все же уловил. На два дня запрещена всякая торговля спиртным; все бары будут закрыты. Но и этого мало: как только начнутся выборы, ни одно такси или автобус не покинут город, расположенный в устье реки Магдалена на Карибском побережье. Придется вам подождать, повторял этот человек. И пока я ждал, у меня была масса времени для размышлений о том, как меня вообще занесло в Барранкилью. Я опился содовой и пятицентовыми чашками кофе. Я начал читать Босуэлла, «Жизнь Сэмюэла Джонсона», под развесистой пальмой в гостиничном саду. Я слушал гудки машин. Несчетное число раз я отправлялся гулять по городу и натыкался на одни агитационные машины, расписанные именами кандидатов, с флагами и физиономиями на футболках их пассажиров. Или еще более груженые машины с военными. Впечатление было такое, словно армия готовится к полномасштабной войне. Я счел за благо вернуться под пальму с Босуэллом под мышкой и снова подумать о том, почему не отправился сразу в Санта-Марту, откуда ходит поезд на Боготу.

В моих странствиях по Барранкилье я даже наткнулся на представителя министерства иностранных дел США. Он чувствовал себя инопланетянином в этом городе; он руководил культурным центром; его звали Дадли Симс. В день выборов он позвонил мне и спросил, не желаю ли я поглядеть, как народ отдает свои голоса. Я, прежде всего, спросил, не опасно ли это.

— Посмотрим, — ответил он. — Я считаю, что, если мы будем похожи на местных, никто на нас внимания не обратит.

Я подстриг усы как можно короче и надел мятую рубашку с короткими рукавами, темные брюки и непромокаемые туфли и решил, что превосходно замаскировался. Но все мои усилия пропали впустую. Дадли вырядился в сандалии и шорты-бермуды самых кричащих цветов, не говоря уже о том, что его огромный сверкающий «шевроле» был один такой во всей Барранкилье. «Похожи на местных», — сказал он, но люди пялились на нас, стоило нам где-то появиться, тем более что машина едва протискивалась по узким ухабистым улочкам города. Мы и глазом моргнуть не успели, как застряли в пробке. И люди, которые приехали продать свои голоса, чьи автобусы только на следующий день собирались отвезти их домой, в бумажных шляпах с именами своих кандидатов, с любопытством разглядывали нашу машину. Они кричали, и пели, и во множестве избирательных штабов — чаще всего в помещениях магазинов — собирались в толпы (футболка, бумажная шляпа), скандировали имена своих кандидатов и ждали результатов голосования. (Потом оказалось, что голоса не могли подсчитать достаточно точно в течение двух недель.) Сторонники того или иного кандидата были очень легко распознаваемы, и при желании не составило бы труда собрать их в группы и натравить друг на друга. Однако город был наводнен солдатами, и единственные кровожадные вопли, которые мне довелось услышать в тот день, издавали музыкальные группы и особо рьяные избиратели, стремившиеся перекричать друг друга.

Дадли пытался рулить по какой-то занюханной улочке, проклиная каждую колдобину и гудками пытаясь разогнать толпу. Было душно и сыро; лица у всех блестели от пота.

— Заметили какие-то беспорядки? — спросил Дадли.

Я сказал, что нет.

— Эти люди, — сказал он, по-видимому, имея в виду мальчишек, лупивших кулаками по багажнику его машины, — известны как «счастливый народ Колумбии».

Пожалуй, «счастливый» плохо отражало их истинное состояние. Они явно пребывали в истерике: визгливые голоса; потные лица, вытираемые краями футболок, отчего изображенные на них физиономии кандидатов приобретали все более темный оттенок; звериные вопли из машин… Вот какой-то джип разогнался и врезался в дерево, из разбитого радиатора на землю полилась вода.

— Папочка купит ему новый, — заметил Дадли.

— И кто же это назвал их «счастливым народом Колумбии»? — поинтересовался я.

— Все, — сказал Дадли. — Вот почему здесь никогда ничего не происходит. Здешнее правительство вообще ничего не делает. Им нет нужды. Они знают, что их народ и так счастлив, и ничего для него не делают.

Некоторые машины и все до одного автобусы и фургоны были увешаны пальмовыми ветвями, прикрепленными на бамперах как раз над колесами. Это выглядело как тропическая декорация. Однако таковыми не являлись. Во время выборов колумбийцы любят пошутить, разбрасывая на дороге битое стекло и гвозди. Машина без таких пальмовых ветвей рискует проколоть шины, после чего ее пассажиры становятся легкой добычей толпы. Но если правильно привязать пальмовые ветви, они отлично сметают с дороги опасные осколки стекла и гвозди.

— Теперь я понимаю, что надо было вести себя по-умному и прикрепить эти штуки на мой автомобиль, — заметил Дадли. — Придется так и поступить, если я проторчу здесь до следующих выборов.

Дадли был черным. Он много лет проработал в Нигерии и Мексике. Он говорил по-испански, растягивая слова. Он утверждал, что никогда не попадал в такую дыру, как Барранкилья, и что ему частенько хочется удрать отсюда домой, в Джорджию.

— Вы достаточно насмотрелись на выборы?

Я сказал, что более чем. Я достаточно насмотрелся и на Барранкилью. В этом городе не было центра. Он состоял из сотни пыльных улиц, идущих под прямым углом друг к другу. На каждом углу — по автомобильной пробке, на каждой улице — гонки без правил. Солдаты занимают все избирательные участки, полицейские без толку дуют в свои свистки. Шумная музыка, шумные толпы. В передовой статье утреннего выпуска «Кроникл» я прочел: «Живя в демократическом обществе, часто приходится принимать его свободу на веру». С этой точки зрения все, что происходило в Барранкилье, можно было вполне назвать демократией, если принимать за свободу царивший здесь хаос. Выборы окружала какая-то скрытая суета, и толпы на улицах выглядели так, словно были готовы к тому, что что-то вот-вот случится.