Охота на охотников - Валерий Поволяев

- Ну-ну, - снова ободряюще пробормотал Каукалов.

Головная машина двигалась, как танк, водитель сделал едва приметное движение рулем, и фура пошла рубить обледенелую кромку шоссе по самому краю. Каукалов обеспокоился - не зацепит ли? - чуть отодвинулся в сторону. Слева у головного "мерседеса" оказалась помеха - неторопливый новый "жигуленок" восьмой модели, вот фура и обходила эту раскоряченную медлительную черепаху справа.

"Не знает, наверное, что в Москве и Московской области обгон справа строжайше запрещен, - мстительно улыбнувшись, отметил Каукалов. - Номера у машины не наши, не российские. Белорусские, кажись. Сейчас в Россию половина Белоруссии ездит. И, главное, не боится, гад, человека в форме меня не боится!" Каукалов не удержался, фыркнул: такие вот, напористые, как ведущий в этой колонне, обязательно в дураках оказываются. Так бывало всегда.

В следующий миг "мерседес", обдав его жаром, духом резиновой гари, отработанного бензина, горячего металла проехал совсем рядом, в ту же секунду раздался пронзительный, словно детский крик, визг тормозов, и "мерседес", лихо подрезав нос стоявшему на обочине желто-синему милицейскому "жигуленку", зазвякал прочными железными сочленениями и остановился. Каукалов отшатнулся, прижался к грязному боку "канарейки", выматерился и ожесточенно замахал полосатой колотушкой.

Следом за "мерседесом" пронесся жесткий сильный ветер и чуть не завалил Каукалова набок, колотушку вырвало у него из рук, и она покатилась по наледи под заднее колесо фуры.

Вторая фура затормозила чуть левее первой и сзади неё - прикрыла "канарейку" со стороны шоссе: Рашпиль, мастерски сманеврировав, прижал нос своей машины вплотную к заду фуры Стефановича - между радиатором его "итальянца" и кузовом стоявшего впереди "мерседеса" почти не оказалось зазора, в щель не могла пролезть даже ладонь. Синичкин сработал не хуже Рашпиля, он тоже прошел хорошую школу возрождения - остановился сзади, плотно закупорив пространство со стороны длинного спуска и начисто перекрыв выезд "канарейке".

Образовалось замкнутое пространство, которое со всех сторон было закрыто от шоссе, туда никто не мог заглянуть и уж тем более - проникнуть. Каукалов вдавился крестцом в грязный бок "жигуленка", задышал часто, оглянулся на полосатую колотушку, валявшуюся под колесами фуры, потом перевел взгляд на Илюшку Аронова.

Тот стоял бледный, как бумага. Даже глаза и те стали белыми, вот ведь, - и пятнистая форма на нем высветлилась, словно бы её сожгло сильнее солнце...

Услышав по рации команду Стефановича, Настя лихо, как ковбой, привыкший всю жизнь обращаться с оружием, передернула помповый затвор ружья, загоняя патрон в ствол. Рашпиль с восхищением посмотрел на неё Настя действовала умело, как настоящий профессионал.

Лицо у неё запало, потеряло свою привычную яркость, щеки и рот увяли, под глазами припухли сизые мешки, будто у старухи, волосы посеклись, тоже постарели, потускнели.

Было понятно: если понадобится стрелять, Настя сделает это, не задумываясь.

Егоров также передернул затвор своего помпового ружья, седые брови его сошлись на переносице, ежиные колючие волосы встопорщились ещё больше.

Он приготовился к бою.

- А ну, назад, мразь! - придя в себя, вскричал Каукалов, выдернул из кабины "жигуленка" второй жезл, Илюшкин, привычно махнул им, отгоняя машины, заслонившие не только выезд, но и весь белый свет. - А ну, назад! Голос его сорвался на хрип. - Очистите дорогу!

Он уже освободился от первой оторопи, но ещё не успел испугаться. Хотя внутри у Каукалова что-то защемило, стиснуло душу. Ему сделалось больно. И жарко.

Он поймал себя на мысли, что не вовремя они спустили колесо у "жигуленка"... А если попытаться уйти на своих двоих? Прямо за обочиной пролегал глубокий кювет, за которым начиналась серая снежная целина.

Снега там было по пояс, не меньше, Каукалов захрипел ещё сильнее.

- Назад, мразь! - Хрип застрял у него в горле, он поперхнулся, закашлялся, выплюнул вместе с тяжелой сладкой слюной. - Назад!

Он не понял, отчего слюна во рту сделалась сладкой, просто отметил это и все, поморщился болезненно, тупо, снова выбил изо рта клейкий сладкий комок, попытался ещё раз махнуть начальственным жезлом, но рука неожиданно повисла, словно бы перебитая, Каукалов почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Испуг ошпарил его изнутри. Ну будто кипятком обдал. Каукалов понял, что они с Илюшкой попали в капкан, но не хотел верить в это. И вот что интересно: они перестали контролировать себя, совершенно отрубились, даже не подумали об оружии.

Каукалову надо было срочно хвататься за кобуру и вытаскивать пистолет - тогда бы у него имелся шанс на спасение, один из пятидесяти, но Каукалов о "макарове" даже не вспомнил. Растерянный Илюшка стоял в стороне, с бледным трясущимся лицом и опрокинутыми плоскими глазами, также забыв про автомат - десантный "калашников" висел у него на плече, будто безобидное деревянное ружье-пукалка, столь любимое детьми, разъезжающими на фанерных кониках, - судя по всему, Аронов ещё раньше Каукалова понял, что происходит.

Он сделал два шага назад, взмахнул одной рукой, удерживая равновесие, заглянул в кювет, понял, что очутиться сейчас там - самое последнее, самое гибельное дело - мигом утонет в снегу, в вонючем мусоре и, совершенно беспомощный, будет барахтаться на виду у дядьков с дальнобойных фур: они его и расстрелять запросто смогут, и голову размозжить камнем, и... Он взвизгнул, ещё раз взмахнул рукой и отскочил в сторону.

Открылись дверцы сразу в двух кабинах, в передней и средней фурах, из первой вышел человек с пистолетом в руке, Каукалов узнал его сразу и невольно похолодел - это был случайно спасшийся водитель, одна из первых его жертв, человек, который даже снился ему - настолько Каукалов был расстроен той своей промашкой, из средней фуры выпрыгнула бледная, с запавшими глазами женщина с помповым ружьем в руках, следом за ней спустился седой мужчина, ростом своим, повадками, стелющейся поступью и короткой стрижкой похожий на Шахбазова. Каукалов, обознавшись, даже хотел сделать шаг ему навстречу и вздохнул было облегченно, но в следующий миг сморщился - это был не Шахбазов.

В руках у седого мужчины тоже было помповое ружье.

- Та-ак, - смято пробормотал Каукалов и спиной - в который уж раз, прижался к грязному своему "жигуленку".

Вот сейчас ему сделалось страшно по-настоящему. Он покривился лицом и наконец вспомнил, что на боку у него висит пистолет, потянулся рукой к кобуре.

Бледнолицая, с потемневшими глазами женщина, неторопливо подступающая к нему, засекла этот жест и незамедлительно вскинула ружье.

Она не задумалась ни на мгновение, для неё просто не существовало других решений, - тут же нажала на спусковой крючок.

Выстрела Каукалов не услышал - звук выстрела погас в грохоте Минского шоссе.

Черный ствол помпового ружья украсился изящной оранжевой розой, Каукалов вскинул от ожегшей его боли, отдернул руку от пистолета - понял свою ошибку, но было поздно - в следующий миг он увидел, как к его ногам шлепнулась чья-то живая, в отодранном рукаве рука, защелкала пальцами.

Воздух, который Каукалов втянул в себя от боли, лопнул в нем, опалил нутро огнем, и Каукалов бочком, бочком, тесно прижимаясь к "жигуленку", пополз в сторону от этой страшной женщины, заскулил жалобно. Он ещё не понял, что под ноги ему шлепнулась его собственная рука, оторванная разрывной пулей.

Следом за Каукаловым потянулась длинная красная струйка, тягучая, словно клейковина, Каукалов, по-прежнему не чувствуя боли, дернул культей и в следующую секунду взвизгнул. Но не от боли, а от страха. Боли все ещё не было. Потом закричал.

- Си-и-и, - кричал он отчаянно, долго, на одной резкой, ввинчивающейся в мозги ноте, вновь дернул рукой, в ответ на его движение вместо руки поднялся какой-то жалкий огузок, обсыпал обледенелый асфальт кровью, будто горохом. - Си-и-и!

Лицо Каукалова сделалось страшным, он кинулся к средней фуре, к стыку, через который можно было бы прорваться к шоссе, - понял, что спасение его сейчас только в одном: если он прорвется на шоссе, к машинам, к людям, то останется жив, если не прорвется - умрет на этой грязной обочине.

- Си-и-и! - кричал он, тряся окровавленным огрызком руки. Кричал отчаянно, сыро, будто его сплющило гигантским колесом, ружье в руках женщины вновь отплюнулось красным цветочным бутоном. Удар развернул Каукалова на сто восемьдесят градусов и бросил лицом на "канарейку".

Он ударился зубами о металл, вместе с кровью выплюнул два костяных осколка и закричал снова: пуля пробила ему правое плечо. Теперь весь правый бок его был изувечен - рука оторвана, в плече зияла дырка. Каукалов громко застонал, дважды всем телом перекатился по боку "канарейки" и развернулся лицом к людям, настигшим его.

- Не надо-о! - прокричал он моляще, мазнул перед собой культей и в воздух сыпанула кровь.