Америго - Арт Мифо

Один раз он признался:

– Я рассчитывал сделаться каким-нибудь служителем.

– Почему же вы не объяснили это учителю? – спросил Уильям.

– Он не говорил со мной, – развел руками Кейму. – Зато Господин, который показывал мне благофактуры, сказал, что служителей сейчас хватает и без меня.

Увидев сочувствие в лице Уильяма, он рассмеялся.

– Мне нравится так трудиться, – сказал он. – Это здоровый и по-настоящему благоразумный путь. И еще беспрестанный труд отбивает охоту заводить в голове всякие праздности, чему я теперь очень рад, потому как мне не приходится тратить время на размышление.

Уильям был поражен такой самоотверженностью. Но еще сильнее он удивился, когда узнал возраст Кейму – двадцать два года, хотя тот выглядел на все тридцать. Уильям не вытерпел и заикнулся об этом немного позже.

– Странно, что вы удивляетесь, – ответил Кан Кейму. – Я же вам говорил, что мы – люди беспрерывного труда. Творцы это видят и отпускают нам меньше времени – мы ведь пьем усердие большими порциями не только для того, чтобы трудиться, но и для того, чтобы стареть.

– Стареть?

– Да, я думал, вам тоже известно, как оно действует.

– Но вас это не беспокоит? – спросил Уильям, когда до него дошел смысл этих слов.

– Зачем мне беспокоиться? Я же буду награжден высшими Благами, притом окажусь в добрых руках Создателей гораздо раньше вас и, может, даже раньше вашей хозяйки.

На этом очередной разговор кончился – так как Уильям попросту потерял дар речи.

Слова носильщика привели его к началу борьбы. Постепенно он отказался от усердия в склянках и оставил лишь то усердие, которое воспитывал дома с книгами и в Лесу вместе с неугомонной Элли; оно стало опорой в этой борьбе, равно как и запас праздной страсти к жизни, которой так много было в поту королевы Лены, запас, накопленный и расходуемый им самим и никем и ничем больше.

Терпение и благоразумие были ему по-прежнему необходимы. Без утренней порции терпения начинала тупо болеть голова и в глазах синело, и он едва мог стоять на ногах. Без благоразумия он так тосковал о подаренном ему младшей из подруг, что в упор ничего и никого не видел, не мог работать и только сердил миссис Спарклз, увы! И Уильям продолжал получать склянки и ставить подписи на бумагах рассыльного. Он несколько раз возвращался для этого в апартаментарий, но потом уговорил рассыльного приносить их прямо в магазин в любое удобное время – сошлись на некоторой умеренной сумме кораблеонов.

Наслушавшись Кейму, Уильям направил свою наблюдательность на других людей, появляющихся в магазине. Многое из того, что он узнал из их разговоров с хозяйкой, пригодилось ему впоследствии.

Главное же открытие он сделал в свой двадцать третий день рождения.

В этом году Господам заблагорассудилось перенести Праздник Америго к началу сентября, так что «раз в год» не был испорчен громкими уличными шествиями. Впрочем, Уильям вспомнил о нем только поздним вечером.

По обыкновению он навещал в этот день приемных родителей, и мать, конечно же, не упускала случая угостить его своим бесподобным пирогом. Но теперь, когда весь четырехэтажный апартаментарий на 3-й Западной уже крепко спал, делать там было положительно нечего. Он хотел пойти в свой апартамент и накрыть себе стол с голубой коробочкой, но передумал – ведь без пирога стол все равно бы не получился – и решил ночевать как всегда, с книгой на сундуках.

Он притащил из кабинета банку консервированных патиссонов. Достав книгу под названием «Умозрительные модели вакуумов», он положил ее на матрац, зажег лампу, висящую над сундуками, и снова пошел на второй этаж, чтобы ополоснуть в уборной консервный ножик.

Он забыл перевернуть книгу, раскрытую на нужном месте, и она перелисталась до предпоследней страницы. Вернувшись, он поднял ее и увидел, что оглавление в ней, в отличие от других научных изданий, находится именно на предпоследней странице. От мокрых пальцев на нем осталось несколько внушительных пятен, внутри которых проступили какие-то не замеченные им ранее – судя по всему, рукописные! – слова на обратной стороне листа.

Уильям немедля перевернул страницу и обнаружил только одну строку – но какую!

«Создателей – нет! Корабля – нет! Америго – нет! Ты – есть!»

Можно было подумать, что это написала Элли – но книга, разумеется, не могла попасть к ней, да и почерк у нее выходил корявый; а надпись была очень ровная, с одинаковым наклоном букв и красиво выведенными элементами – благовидная, одним словом. Без сомнения, писал тот, кто выдержал множество диктантов – человек, живший на палубе… но какой пассажир мог высказать такую кошмарную праздность, да еще и в книге, не предназначенной для изучения в Школе?

Уильям опустился на сундук, и консервный нож выпал из его руки.

«Уолтер Крамли! – думал он. – Только Уолтер Крамли!»

Выходит, он чего-то не знал об этой статуе?

«…Пожелал низвергнуть наш чудесный Корабль в ужасный Океан!..»

Низвергнуть в Океан?! Но не могло ли это означать и то, что…

В голове заклубились полупрозрачные догадки; некоторое время он пытался их упорядочить. Осознав, что это не удается, он соскочил с сундука и одним рывком сдернул с него тяжелый матрац.

Среди прочих книжек на дне сундука лежало и старое издание «Истории общества Корабля», – и Уильям тотчас разметал все наряды и добрался до этой книги; всю ночь он изучал ее главы, упоминающие о Враге Корабля, и выяснил не только приблизительную дату испытания, пережитого Кораблем, но и то, что Уолтер Крамли, как и многие его приспешники – «заблудшие умы», – был женат!

«Я должен найти его жену, если она еще жива!» – сказал он себе под утро, выронил писание и заснул.

Новый день, к счастью, пришелся на воскресенье, и никто не помешал Уильяму как следует выспаться. Добродушный рассыльный оставил для него скляночки за углом «Спарклин Стайл» вместе с запиской. В записке он сообщал, что ему пришлось подписаться на бумаге от имени Уильяма и хотя это не стоило большого труда и, пожалуй, не заслуживает особой награды, но он все же надеется, что впредь Уильям будет соблюдать их неформальный уговор. Получатель даже спросонок был немало растроган и мысленно поблагодарил рассыльного за предусмотрительность.

Во второй половине дня, на свежую голову, Уильям рассудил, что миссис – или госпожа – Крамли, скорее всего, жива, но вполне может уже ожидать отбытия. Усложняло это его задачу или напротив, он судить не мог: ведь он даже не представлял себе, где и как ее искать. Она до сих пор жила на Фривиллии – скорее всего; но больше ничего не было известно. Говорил ли о ней кто-то из покупателей