Америго - Арт Мифо

я – есть! Я – есть! Но я беспомощен и жалок один, я ничего не могу изменить – один! Что с того, что мы – есть, а их – будто бы и нет? Как нам одним идти против целого Корабля? О Элли, если бы только ты могла выйти на палубу, а я – вновь найти тебя в моем Лесу!..

Той же ночью Уильям лежал в дрожащей кровати и думал, что неплохо было бы наконец завести дружбу с жильцами ближайших апартаментов и заручиться их поддержкой в этом неравном споре. Однако это значило притянуть к себе излишнее внимание – да и каких сил должно было стоить, если никому раньше не было дела! Другая идея его привлекала; будучи по утрам и вечерам один на рабочем месте, он находил «Спарклин Стайл» гораздо уютнее и свежее своего апартамента (и понять его было нетрудно!).

На другой день он спросил у хозяйки, можно ли ему оставаться в магазине на ночь и спать на сундуках. Миссис Спарклз, как ни странно, ответила согласием; правда, она была не очень-то и довольна.

– Бездельник! – добавила она к своему согласию.

Уильям не догадывался, что она имела в виду. Человек без сожителя, без друзей или по крайней мере добрых знакомых был неспособен к сплочению, склонен к праздному одиночеству и, вероятнее всего, не готов вести Корабль к Цели. А в головах таких людей рано или поздно начинали скапливаться праздные мысли, миссис Спарклз в этом была уверена, и ей захотелось пристыдить своего помощника. Тот же испытал такое облегчение, что и не заметил этого… и в благодарность пообещал ей, что будет относиться к своей службе со всей серьезностью.

Так минуло несколько лет.

Смирившийся с потерей обеих своих подруг, Уильям мог бы за это время превратиться во взрослого (и тогда наша история закончилась бы прямо здесь), но этому все же кое-что помешало.

Настрадавшись от бессонницы на жестком матраце, он перенес все свои книги в магазин и упрятал их на дно подножного сундука – там для них было достаточно места. Когда миссис Спарклз покидала заведение, он, прежде чем убирать товар, вынимал из сундука одну книгу. Управившись, он ложился и листал страницы книг, некогда принадлежавших «Старым Изданиям». Он почти ничего не понимал из этих научных текстов, но они здорово помогали ему заснуть.

В его снах Корабль опускался на неназванную землю, пестреющую цветами и буйной зеленью и шумящую тысячей голосов зверей и птиц. Уильям был исполнен решимости найти на земле Элли, но всякий раз, когда он сходил с Корабля, он падал с сундуков на пол и тут же просыпался. Боль от падения напоминала о его бессилии, и он приучил себя не пытаться сойти на землю во сне; он сидел на прохладном планшире, свесив ноги за борт, и с грустью – хотя в то же время и со спокойствием – следил за ее жизнью издалека.

«Я должен предать кого-то, – размышлял он, – мою милую Лену… мою милую Элли. Впрочем, я ведь могу предать и самого себя, если сейчас же не встану и не возьмусь за работу».

Он начал читать и днем, когда его служба состояла только в том, чтобы не мешать миссис Спарклз обхаживать покупателей. Прячась за прилавком, он поглощал ненужные науки одну за другой, и тут книги улучшали и наблюдательность, и память на новые знания, и даже меняли образ мыслей, и жизнь его не полнилась унынием так, как уже можно представить, и ему самому не казалось, будто он попал в какое бы то ни было безвыходное положение.

Кроме того, он все-таки нашел себе приятеля – еще в первые недели службы.

Миссис Спарклз, как уже было сказано, иногда звала на выручку рабочих-носильщиков – через Отдел Благ. Они помогали ей и с доставлением заказов. Уильяма это совершенно не беспокоило и, в сущности, не должно было бы касаться, но один из носильщиков как-то его поприветствовал – вероятно, обознавшись. Уильям буркнул что-то благожелательное в ответ и решил не задумываться об этом впредь. Но в следующий раз тот же носильщик протянул ему руку, – не ответить на такой жест было бы тем более неловко. Рабочий назвал свое имя – Кан Кейму, и вскоре завязался первый содержательный разговор. Кан рассказывал о своей службе, о благофактурах, о Господах, с которыми он имел дело при таких вызовах.

Носильщики отличались тем, что у них не было ни тяжелых пиджаков, ни курток, ни мешковатых брюк – взамен этого они напяливали узкие светло-зеленые кальсоны, прибавляющие им скорости и поворотливости, и сравнительно свободные рубашки, делающие их похожими на детей. Форма была довольно прочна и стойка к погоде, но очень страдала от разного рода грязи и пыли и после благофактур превращалась в неопределенного цвета ветошь, поэтому в конце дня выдавали новую. В том, что она должна быть непременно светлой и хорошо различимой, никто не сомневался – для нее написали отдельный закон. Нетерпеливые собственники любили высматривать в потоке пассажиров на палубе мельтешащие зеленые кальсоны. (На благофактурах свободным временем избалованы не были, и прибытие увесистых грузов оставалось там почти незамеченным.)

Внутри благофактур не было ничего примечательного – обыкновенные, хотя и очень большие, помещения, едва освещенные, плохо вентилируемые и доверху забитые всякими установками, конвейерами и прочими механизмами. Беготня между помещениями, утверждал Кан, чем-то напоминала движение Господ на центральных площадях, при этом каждый так же безукоризненно знал свою дорогу и не сталкивался ни с рабочими, ни с другими носильщиками. За день каждому доводилось обслужить несколько заведений, учреждений или благофактур. Труднее всего приходилось с учреждениями – когда, например, доставляли что-нибудь в Ратушу или в Школу. Носильщиков там как будто никто не ждал, из-за чего зачастую возникали недоразумения и терялось немало времени. Школа вообще представляла собой не что иное, как пятый Отдел Ратуши, но там найти ответственного было еще сложнее, чем в самой Ратуше: носильщики вынуждены были вламываться в каждую аудиторию на первом этаже (детей очень забавляла их форма), чтобы их в конце концов прогнали на второй этаж, а оттуда на третий и выше, пока один какой-нибудь благорасположенный наставник не соглашался подписать бумагу и приютить груз у себя.

Для звания носильщика никакого значения не имело происхождение – его могли отправлять куда угодно в обычном режиме службы. Сам Кан вырос на Нихонии, но теперь, по его словам, проводил на своей палубе лишь несколько ночных часов, и те растворялись в недолгих сонных грезах о несравненном острове Америго.

Завершая рассказ, носильщик просил не называть его Кан-сан.

– Это неблагозвучно и странно для моего