Обратной дороги нет - Владимир Карпов

Ките промолчал.

Думать о постороннем действительно было некогда. Невидимый остров совсем рядом, уже прослушивались мягкие шлепки прибоя.

Завьялов остановил теплоход метрах в пятидесяти! В шлюпку, кроме матросов, сели четверо — Демин, Завьялов, Ките, Мазуренко.

Прожектор прокладывал по темной воде световую дорожку к бухточке. Вот он поднялся выше — на краю скалы темнел приземистый гриб маяка. Сверкнуло стекло под колпаком, а рядом — обрамленная траурной рамкой переплета пустота, провал. Ломаные грани осколков. Ослепший маяк — предвестник трагедии. Ките и Мазуренко навалились на весла.

— Табань, ребята, табань, — крикнул Завьялов, — разогнались!

Нос шлюпки с разбегу пропахал гальку метра на полтора. Демин выпрыгнул первым и, спотыкаясь о камни, один побежал к вершине. Остальные зажгли фонари, двинулись следом…

— Он, — только и сказал Демин, когда подошли к маяку. — Смотрите.

Свет фонариков поочередно выхватывал из темноты «вещественные доказательства» событий, происходивших на острове несколько часов назад. Свежая стружка, аккуратный шалашик, сложенный для костра. Распахнутая дверь маяка, битые стекла, разведенные в стороны усики горелки и, наконец, коричневые пятнышки на серебристом баллоне с ацетиленом.

Вещи не умеют говорить. Но эти желтые кружки света на темном камне — в центре крохотная гильза и обструганная щепочка. Они не говорили, они кричали. Спасатели стояли молча. Все четверо поняли, что тут произошло.

— Осмотреть остров! — приказал Демин. — Каждый камень. Каждую ямку.

Люди, оставшиеся на «Онеге», с нетерпением вглядывались в остров. Они видели, как фонарики метнулись от маяка, замелькали среди камней. Прожекторист стал прочесывать лучом каждый из двух тысяч квадратных метров дыбящейся камнями земли.

Демин еще раз обошел вокруг маяка, поднял наполовину обгоревший карандаш. Собрал гильзы между камнями.

Положил вместе с карандашом в карман. Напоследок прикрыл дверцу маяка.

Что это? Как будто надпись. Буквы наезжают друг на друга, падают вниз.

Демин посветил в упор, вгляделся. Нет, это не почерк Соболева. Как будто писал ребенок. Первоклассник.

С трудом разобрал одно слово «уплыл». Остальное стерто. Не различишь. Да и не нужны, видно, слова были, если сам стер…

Сюда, товарищи! Он уплыл с острова, значит, есть еще у парня силы.

— Ясно, — подошедший Завьялов прочел надпись. — Надо было нам тогда поторопиться. Опоздали!

— Жилет попутал. Все теперь, кроме нас, на берегу ищут, а он снова в море ушел. Каково ему сейчас одному? — горестно добавил Мазуренко.

Ките, как всегда, промолчал, но про себя подумал: нутром старик чуял. А ему, Китсу, сердце ничего не подсказало. Соболев был для него всего лишь незнакомым летчиком, потерпевшим аварию. Принимая участие в поиске, Ките не пытался представить себе, что довелось пережить и перечувствовать летчику, когда он оказался в непривычной стихии.

Добраться до суши — заветной мечты всех потерпевших бедствие — и снова добровольно уйти на утлой шлюпке в ночное, холодное море, — для этого нужно быть или безумцем, или героем. Рудольф попытался представить себя на месте Соболева. Как бы он поступил?

Ките и не заметил, как они вернулись на «Онегу». Его мысли прервал голос Завьялова:

— Грести он не может, значит, направление определяет ветер плюс небольшое течение. Шлюпку понесет к северо-востоку. Мы пойдем по его следу. Он оставил остров часов пять-шесть назад. Значит, сейчас километрах в восьми-девяти от острова. Через час-два мы его догоним. Только надо смотреть в оба.

«Замечательный ты человечище, товарищ начальник порта, — думал Демин. — Настоящий моряк. Настоял-таки на своем. Никому не поверил, только своему сердцу., Ты думаешь, я не вижу, как тебе тяжело крутить штурвал, не спать вторую ночь, стоять на ветру, волноваться и за Соболева и еще за сотню людей, держащих сейчас экзамен на мужество, экзамен на человечность».

Демин хотел сказать Завьялову все это и еще одно — что они, люди старшего поколения, могут гордиться такими ребятами, как Соболев. Их дело попадет в крепкие, надежные руки. Не напрасно они недосыпали ночами, не напрасно шли сквозь ветры и пули, не боялись надорвать сердце. У них надежная смена.

Но вместо всего этого он сказал просто:

— Добро. Иди поспи, Михаил Петрович, а мы с Рудольфом справимся. Как, справимся, Рудольф?

Ките взялся за штурвал, приказал механику: «Полный вперед».

Он снова в море, он снова плывет, подгребая веслами. От камней ему удалось отбиться, два раза погрузившись с головой. Скамеечку пришлось выбросить, из-за нее он и опрокинулся. Который раз за сутки он принимал ледяную ванну! Вода стекала по шлемофону и мешала смотреть.

Зато весла ему помогли, как раз по руке. Теперь он мог передвигаться быстрее, чем раньше. Остров остался позади.

Шлюпка была полна леденящей воды. Летчик и не пытался ее вычерпывать: днище протекало. Он бросил весла в шлюпку и на минуту перестал грести. Наступила тишина, и жутко было слышать в этой тишине свое дыхание — хриплое, прерывистое. И опять он поразился внезапности наступления темноты. Теперь ночь властвовала безраздельно.

Желудок схватывало резкой болью. Он достал нож, открыл зубами лезвие и отрезал кусочек ремня. Стал жевать. Ощущение такое, будто в горле застрял осколок камня. Снова взялся за весла.

Шлюпка все время словно упиралась в плотную стенку, и стенка гребок за гребком отступала перед ней. Казалось, повсюду — на сотни, тысячи километров — пространство заполнено этой зыбкой массой и нет нигде ни людей, ни земной тверди, ни ярких огней в окнах домов, ни музыки, ни смеха детей. И трудно, невозможно представить себе, что сейчас делает Лида. Ребята, наверное, спят, а она сидит на тахте в своей любимой позе, поджав ноги, подложив под голову левую руку, а правой медленно перелистывает страницы книги.

Он любил смотреть на нее в эти минуты. Нет, она уже узнала, что он не вернулся из полета, пропал без вести. А может быть, товарищи догадались не сообщать? Сказали: срочно уехал в командировку, в другую часть, на задание — он солдат, на военной службе и должен быть готов ко всему.

Все равно в любом случае Лида ждет его. Ивану показалось даже, что стало теплей, — так порадовали его, согрели мысли о доме.

С того момента, как он выстрелил последним патроном в маяк, ясное сознание вновь вернулось к нему. Надолго ли? Надо постараться сохранить его, иначе еще живой он уже перестанет быть человеком.

Проверять себя! Приказывать работать телу и мозгу! Не расслабляться, только не расслабляться, не давать себе ни минуты передышки…

Руки не чувствовали весел — натрудились, тело немеет в холодной ванне. Временами у него появлялось странное ощущение: будто он исчез, растворился в тумане, в ночи, осталось лишь одно — слух.

Слух его стал изощренным, всеохватывающим. Словно радарным лучом он объемлет огромное расстояние вокруг, улавливает нагоняющие сон хлопки волн, скрипы, шорохи, глухой стук.

А затем боль возвращала ему тело. Он корчился от этой боли и радовался ей, боль — это его жизнь, может болеть только живое. Болят ознобленные мышцы, суставы, каждому вдоху отвечают сотни иголок, вонзающихся в грудь. Соболев то и дело разминал ноги — пока они еще сохраняли подвижность.

Удивительно, что человек способен столько времени переносить озноб. Его колотит и колотит — должна устать, наконец, и сама дрожь.

На острове у него хоть была определенность. Там была и опора под ногами. Как хочется встать, разогнуть спину, ощутить твердую каменистую почву! Был маяк, пустой, погасший, но построенный людьми. Маяк напоминал о том, что люди недалеко, что он не одинок в этом мире. Вернуться?

Поздно: найти покинутый остров теперь так же трудно, как и новый. Только вперед — там его ждет другой, действующий маяк, горячий, живой огонь.

Стук дерева о дерево. Лодка? Неужели лодка с какими-то ночными заблудившимися моряками? Но откуда донесся звук?

Туман лишал его слуховой ориентировки. Скрип будто донесся со всех сторон одновременно — отражение в зеркальной комнате, издевка моря. Он стал грести в сторону. Звук возникает как будто в том месте, где он только что был.

Он описывает широкий круг на шлюпке. Тишина. Никого. Море пустынно.

Теперь он услышал мелодичное позвякиванье. Неужели судовой телеграф?

Как будто впереди волны разбиваются о массивное металлическое тело — «хлюп-хлюп». Во тьме он увидел вдруг вспышку — это, несомненно, электрическая вспышка, такая она пронзительная и яркая. Вот уже несколько огней впереди — обычная иллюминация судна, стоящего на якоре. Топовые огни.

Он греб, подавшись вперед всем телом, но сейнер не приближался. Он словно уходил от него!..