Обратной дороги нет - Владимир Карпов

«Ну откройся же, откройся, — просил он. — Ах, ты…»

Дверь не поддавалась.

Соболев в ожесточении принялся бить рукояткой пистолета по задвижке — вид такого близкого и недоступного огня бесил его. Он быстро устал, закружилась голова, дыхание стало хриплым и судорожным, холодная и мокрая одежда жгла тело.

Чуть посветлело, мутный заполярный рассвет, лишенный красок, безжизненно холодный, сочился из низких туч. С площадки, на которой стоял маяк, стало видно, как с одной стороны скала полого уходила вниз, а с другой обрывалась прямо в море — именно к этому обрыву его и прибило ночью. Начался отлив, и из воды выглянула литораль — усыпанная камнями коса, которую нельзя было заметить во время полной воды.

Над камнями, выискивая что-то в воде и осатанело крича, носились чайки. Он видел, как несколько птиц оторвались от камней и, медленно взмахивая крыльями и набирая высоту, полетели вдаль, туда, где свинцовое море утыкалось в белесую мглу. И позавидовал чайкам: они летели к берегу, они не знали ни расстояний, ни голода, ни жажды.

Теперь бы глоток воды! Может быть, где-нибудь в расщелинах скалы хранятся крохотные озерца, оставленные дождем?

Он приподнялся, чтобы сползти вниз по пологому склону, поискать воду, но раздумал. Нет, огонь был сейчас важнее, чем вода, — не жажда медленно убивала его, а холод. Ветер приутих, но теплее от этого не стало — одежда была перенасыщена влагой. И при каждом движении ледяные струйки текли по коже. Лежа он облизал сухим, опухшим языком холодную влажную скалу, мягкий, пахнущий гнилью лишайник, росший меж камней.

Потом ему удалось выковырнуть из трещин увесистый обломок скалы. Он поднялся и бил, бил по задвижке, изредка останавливаясь, чтобы вдохнуть побольше воздуха — опавшим легким не хватало кислорода. Чтобы не упасть от головокружения, он как можно шире расставил ноги и левой рукой уперся в дверь.

Задвижка поддалась его упорству — болт медленно выползал из вилки, оставляя след из светлого, не тронутого ржавчиной металла. Дверь распахнулась. Соболев протиснулся в будку и, ухватившись за металлические стержни, подтянулся к горелке.

В стеклах башни при очередной яркой вспышке он увидел свое отражение — вспухшее, в кровоподтеках и ссадинах лицо показалось чужим и страшным; Соболев отвел глаза.

Огонек был упрятан за круглой толстой линзой, прикрытой сверху железным колпаком. Приникнув лицом к линзе, неловко и напряженно вися на стержнях, Иван стал рассматривать устройство горелки.

Из тонкой медной трубочки, идущей от баллона с газом, с чуть слышным присвистом вырывается заостренный, как наконечник стрелы, желтый язычок огня. Он лижет два керамических стерженька, накаляет их. Через каждые три секунды, скопившись в плоском, как тарелка, резервуаре и приоткрыв давлением клапан, к алым стерженькам сильно и резко подается большая порция ацетилена. Это и дает ослепительную, пронзительно-голубую вспышку, заметную проходящим судам даже днем.

От маленького постоянного язычка он и возьмет огонь! Иван откинул колпак. Пальцы с зажатым в них карандашом сами тянутся к горелке. Пламя уже жжет руку, но он готов терпеть эту муку сколько угодно, лишь бы добыть огонь.

Карандаш вспыхнул и тут же погас Обгорела краска, но отсыревшее дерево не занялось. Надо подольше подержать его у огня, и все будет в порядке, пусть деревянный трут разгорится как следует, тогда удастся донести огонь до костра.

Мешают керамические стерженьки — они не дают просунуть карандаш поближе к огню.

Полуослепший, дрожа от озноба и напряжения, он отодвинул керамические наконечники, давая простор пламени. В воздухе резко запахло паленым — это очередная вспышка сожгла ему брови, Иван отпрянул, негнущиеся разбитые пальцы чуть заметно коснулись пламени.

Вечный огонек исчез. Керамические стерженьки остывали на глазах, из алых становились серыми, тусклыми, как пепел. Было только слышно, как сочился газ и как тут же аппарат выбрасывал из резервуара очередную порцию ацетилена. Резкое шипение, но вспышки уже нет.

Иван ждал, он никак не мог поверить, что случилось страшное, непоправимое. Как медленно тянутся три секунды! Зловещее шипенье. Огня нет, он убил его, задушил, прервал слабое дыхание огрубевшими, беспомощными пальцами!

Мечтать о тепле, увидеть огонь, всю ночь добираться к нему и, достигнув цели, своими руками…

Соболев сполз на бетонный пол вышки, ударился лбом в гулкую металлическую стену. Над головой ацетиленовый аппарат мерно и безучастно отсчитывал секунды: раз, два, три — шшух, — это вылетала из резервуара сильная струя газа.

«Онега» превратилась в маленький, неподвижный железный остров: теплоход прочно сидел на гребне острого камня, врезавшегося в днище.

Светало, выплыли из темноты каменные глыбы архипелага. Завьялов, ссутулив массивные, оплывшие плечи, ни на кого не глядя, курил сигарету за сигаретой: впервые за последние три года «сухопутной» жизни он взялся за табак. Прижав ладонь к груди, он утихомиривал колющую, нарастающую боль в сердце.

«Не курить, не волноваться» — как выдержишь запрет при таких событиях? Он же говорил — нелепо продолжать поиск ночью, нелепо рисковать судами и людьми, — так и получилось, хорошо еще, что наскочили на эту коргу на малом ходу, иначе через пять минут все, кто находился на борту, очутились бы в холодной воде. А на борту ни много ни мало двадцать пять человек с командой — и все больше летчики, народ непривычный к водной стихии.

Одна радость: другие суда целы. Они искали ночью по чистой воде, вдали от островов. Кому же, как не ему, начальнику порта, брать на себя самый сложный и опасный участок!

Ругая себя, Завьялов, однако, понимал, что даже если бы он знал, чем окончится его рейс, все равно не остался бы в стороне от поисков. В нем сейчас боролись два человека — начальник порта, ответственный за судьбу многих людей и техники, а потому обязанный действовать безошибочно, и бывший арктический моряк, смельчак, готовый во имя спасения товарища идти хоть к черту в пекло, невзирая на любой риск.

Моряк взял верх. Завьялов немного успокоился и выбросил в воду последнюю сигарету: ну, ладно, достанется ему за аварию, ну, будут напоминать начальнику порта, как он судно посадил, но разве можно поставить эти его переживания в сравнение с тем, что испытывает потерпевший аварию летчик?

Он спустился из рубки на палубу, к летчикам, сгрудившимся вокруг рации: здесь же был и Демин.

— Слушай, Демин, — сказал Завьялов, отводя подполковника в сторону, словно для сообщения чего-то важного и конфиденциального. — Я у тебя вот что забыл спросить: у него дети есть?

— Двое, — сказал Демин, нисколько не удивившись неожиданному вопросу. — Старшему, между прочим, пять лет, и завтра у него день рождения.

— Так-так…

— Что будем делать, капитан? — спросил летчик.

— Скоро прилив, — ответил Завьялов, — думаю, снимемся, будем искать дальше. Лишь бы пробоину заделать, как только нас поднимет вода. Помпы могут не справиться.

— Ну, а если не заделаем?

Завьялов из-под припухших от бессонной ночи век бросил быстрый взгляд в сторону кормы. Там, на талях, висела единственная шлюпка. Демин уже успел оценить грузоподъемность этого суденышка — человек пятнадцать, не более. Как же быть тогда с остальными?

— Я вызову по рации вертолет, — сказал подполковник. — Или другой теплоход. Надо снять часть команды.

— Не надо, — сказал Завьялов. — До этого дело еще не дошло и, надеюсь, не дойдет.

Поиск вели беспрерывно. Две группы двигались навстречу друг другу по берегу залива. С рассветом к судам присоединились четыре вертолета и два транспортных самолета Ли-2. Каждому теплоходу, вертолету и самолету был определен строгий район поисков, с тем чтобы прочесать весь залив. Если снять один из теплоходов, чтобы помочь «Онеге», значит, какой-то участок залива окажется непросмотренным. И Демин и Завьялов понимали это, но решение сейчас мог принять только капитан.

— Пусть ищут, — заключил Завьялов. — Не вешай нос, подполковник. В прилив снимемся, заделаем пробоину!

Он расстелил на скамейке карту, поставил толстый короткий палец в самый центр залива.

— Это мы сидим, так? А вот, видишь, наш район поисков отмечен двумя линиями. Осталось просмотреть острова Высокий, Дед, Боровой, ну, и еще с полдюжины камешков. Акватория у нас — эдак сотни полторы квадратных километров. Как только подойдет полная вода, Снимемся и пойдем.

— Когда наивысшая точка прилива? — спросил Демин.

— Осталось ждать минут сорок.

Техник-лейтенант Мазуренко (пришлось-таки ему поработать за механика в этом рейсе) поднялся из машинного отделения, наклонившись к Завьялову, сказал шепотом:

— Там вода начала прибывать в трюме — пошевельнуло нас с камня.