История афинской демократии - Владислав Петрович Бузескул

на Сократа между прочим за то, что тот «сбивал с толку» его сына, находя его слишком способным, для того чтобы заниматься кожевенным делом, ремеслом его отца. По словам «Апологии», Анит обрушился на Сократа за политиков и ремесленников, Мелет – за поэтов, Ликон – за ораторов.

Но главное – отношение Сократа к демократии. Хотя Сократ и исполнял безупречно обязанности гражданина и свято повиновался законам, он не скрывал, однако, своего невыгодного мнения о демократии, о господстве массы, большинства. По его мнению, если верить Платону, масса, большинство не способно ни на великое зло, ни на великое добро; оно не может сделать человека ни разумным, ни неразумным, а делает что попало (Crito, 44 d). Сократ в особенности находил нелепым замещать должности по жребию и поручать государственные дела людям не подготовленным, не знающим или неспособным, тогда как никому не придет в голову назначать по жребию кормчего, архитектора или музыканта[362]. Еще более восстанавливало против Сократа то, что из среды его слушателей вышли такие деятели, как Алкивиад и особенно Критий: выводили заключение, что Сократ вредно влияет на патриотизм и преданность демократии, что он воспитывает плохих граждан, врагов отечества и существующего строя, и в числе его обвинителей мы видим Анита, сотрудника Фрасибула и Архина в деле восстановления демократии в Афинах, а между судьями было немало людей, бывших с Фрасибулом в изгнании и затем вернувшихся. Нужно вспомнить, что пережили афиняне в последние годы Пелопоннесской войны и во время владычества Тридцати, представить себе то настроение, которое господствовало в Афинах по свержении ига тиранов, чтобы понять исход Сократова процесса. Сократ пал жертвой демократической реакции, наступившей после падения Тридцати[363].

Наконец, немалую роль сыграло и поведение Сократа во время самого процесса. Он не прибегал к обычным приемам, не унижался перед судьями, не старался их разжалобить и прямо заявлял, что если его отпустят, то он, пока есть в нем дыхание и способности, не перестанет философствовать, уговаривать и убеждать. Быть убитым, изгнанным, лишенным прав он не считал за великое зло для себя. Смерть он признавал за благо, ибо умереть значит одно из двух: или перейти к небытию, не испытывать никакого ощущения, или это переход в другое место, в другой мир… Незначительным большинством Сократ признан был виновным. Надлежало определить наказание. Обвинители требовали казни, а Сократ находил, что он заслуживает не наказания за свою деятельность, а почетной награды – дарового обеда в Пританее. Правда, в конце концов он согласился уплатить 1 мину, а ввиду поручительства друзей и учеников даже 30 мин, но судьям это показалось скорее насмешкой, глумлением, и смертный приговор был ему вынесен уже большим числом голосов.

Не чувствуя за собой вины, верный своим убеждениям и законам отечества, спокойно, с обычной невозмутимостью и ясностью духа, «без трагического чувства мученичества и без радости победного конца», семидесятилетний философ выпил чашу с ядом – обычный способ казни в Афинах. Говоря словами кн. С.Н. Трубецкого[364], «Сократ пал жертвой ложного национализма, ложного патриотизма и ложного правоверия. Пусть он не был софистом, а философом, – разве это не то же самое, разве это не хуже для таких патриотов, как Анит, если бы только они могли уловить различие между философией и софистикой? Вместо суеверий древнего благочестия – идеал высшего универсального разума и универсальной, самодовлеющей правды… вместо национального патриотического самомнения – самоисследование, самоиспытание, вместо заботы о приращении могущества и богатства Афинского государства – забота о самом существе государства, о его нравственном строе, о воспитании граждан в любви к мудрости. Пусть Сократ не метеорософист, не астроном, как Анаксагор; пусть он «свел философию с неба на землю» и ограничил ее нравственной областью, делами человеческими. Тем хуже – он коснулся заповедной области, в которую всего менее следовало бы допускать умствование, он человеческие дела переносит с земли на небо, и в то время как демократическое правительство не признает никаких законов, кроме писаных, и уничтожает неписаный закон обычного права, он грезит о каком-то вечном и высшем законе правды, который выше самих богов. И притом еще он ссылается на свое божественное посланничество. Софист или философ, он виновен в нечестии – он вводит новые божества и он развращает молодежь, эмансипируя ее от традиционных убеждений и мнений, требуя от нее свободного исследования всего принятого на веру, возбуждая в ней дух критики и, наконец, вселяя в нее иные нравственные идеалы, которые он признает высшими вековечных отечественных идеалов. И пусть он никогда[365] не выходил из родного города и верно ему служил: его идеал вне Афин, выше Афин».

IV. Упадок

От восстановления демократии до Анталкидова мира

Демократия была восстановлена в Афинах, но они, после злосчастной войны и тирании Тридцати, представляли печальную картину[366]. Число граждан уменьшилось на треть, если не на половину: оно понизилось до 20 000—25 000. Страна была разорена; земледелие, промышленность, торговля в упадке. Государство, казалось, находилось накануне полного банкротства, казна пуста; доходы крайне ограниченны; Афинский союз не существовал, и не было ни фороса, ни 5 % сбора, ни других доходов, получавшихся с союзников. Афиняне лишились владений вне Аттики. Тысячи клерухов принуждены были покинуть свои участки и возвратились в Афины разоренные, без средств к существованию[367]. Многие граждане из прежде богатых фамилий обеднели. Укрепления и Длинные стены были разрушены; не существовало ни флота, ни верфей. Еще недавно могущественные, Афины были теперь политически бессильны. Все приходилось восстанавливать, начинать как бы сызнова. Требовалось много энергии, много жизненности, чтобы хотя бы несколько оправиться, подняться из такого упадка…

В строе Афин со времени восстановления демократии и до конца их независимости не произошло каких-либо существенных изменений. Вот почему и Аристотель исторический очерк в «Афинской политии» заканчивает восстановлением демократии. Шло лишь постепенное развитие в демократическом направлении; масса, как говорит Аристотель, все более и более присваивала себе власть, всем заправляя посредством псефизм и дикастериев (Ath. Pol., 41). Наиболее крупными нововведениями за это время являются, во-первых, плата за посещение народного собрания и, во-вторых, финансовые реформы, о которых скажем далее.

Введение платы за участие в экклесии, народном собрании, было дальнейшим развитием той системы денежного вознаграждения, которая существовала уже раньше со времен Перикла. Плату эту впервые ввел демагог Агиррий около 395 г. По поводу нее Аристофан вспоминает, что в доброе старое время никто не смел брать деньги за исполнение гражданских обязанностей; а оратор Эсхин сравнивает народное собрание в Афинах с торговым или промышленным товариществом: афиняне, говорит он, выходили из народного собрания, словно из промышленного или торгового товарищества, поделив доходы. Но сама необходимость, сила вещей вела к установлению платы за посещение народного собрания. Даже Аристотель, не сочувствовавший этой мере, признает ее неизбежность: без нее стало трудно собирать экклесию; многие, особенно люди малосостоятельные, уклонялись от участия в народном собрании, не желая терять заработок, бросать свои дела, хозяйство. И вот, чтобы привлечь массу в народное собрание, говорит Аристотель, и придумали эту меру (Ath. Pol., 41). Вместе с тем она служила подспорьем со стороны государства для обедневшего или неимущего населения. Вообще в то время система денежных раздач, теорикона и т. п. достигла еще большего развития, чем прежде, несмотря на тяжелое положение государственной казны. Первоначально введенная Агиррием плата за посещение народного собрания равнялась 1 оболу; затем некто Гераклид Клазоменский предложил