Любовь красного цвета - Салли Боумен

Ей стало не по себе. Едва закрыв за собой дверь, она почти физически ощутила, как ее со всех сторон обступило одиночество. Тягостное, беспросветное… Было полседьмого вечера. Джини попыталась дозвониться до Роуленда – в Лондоне сейчас было всего пять тридцать, – но секретарша, видно, только что ушла, а сам он трубку не брал. Она позвонила в обозревательский отдел, потом в отдел новостей. Заместитель редактора, с которым ей наконец удалось переговорить, сообщил, что Макгуайр еще не ушел, бродит где-то по зданию и можно, конечно, передать ему весточку, но ответного звонка от Роуленда в ближайшее время ей лучше не ждать, потому что «разразился кризис».

– Какой еще кризис? – поинтересовалась Джини.

– Ты что, никогда не видела Макгуайра, когда он рвет и мечет?

– Вообще-то, нет, не видела.

– Значит, многое потеряла. А мы имеем счастье наблюдать. Все живое по щелям попряталось. Да и ты тоже остерегайся.

Джини попробовала позвонить Паскалю, однако этот вечер оказался невезучим. Она набирала один и тот же номер десятки раз, но никак не могла прозвониться. А ведь у Паскаля есть ее номер, вспомнила Джини. Захочет, может сам позвонить. А может быть, и лучше, что сейчас она не может ему дозвониться. В последнее время, когда они разговаривали по телефону, ей с каждым разом все труднее становилось удержаться от того, чтобы взмолиться: «Паскаль, милый, приезжай скорее».

Сегодня эта фраза вполне могла сорваться с ее губ. Нет, уж лучше подождать еще чуть-чуть. На следующей неделе – день рождения Марианны. Кто знает, может быть, Элен окажется права и он вернется к этому дню? «Отлично, – раздраженно подумала Джини. – Не хватало только черпать утешение в предсказаниях его бывшей жены».

Джини позвонила в отдел обслуживания номеров и заказала себе ужин. Потом взяла записную книжку Аннеки и устроилась за туалетным столиком, возле которого стояла самая яркая лампа в комнате. Она читала записи с величайшим вниманием – строчка за строчкой.

Это оказалось задачей не из легких. Почерк у Аннеки был очень мелкий. На каждой странице что-то было дописано, что-то зачеркнуто, стрелочки вели от одной записи к другой, многие телефонные номера были перечеркнуты, другие – переправлены, сбоку пририсованы сердечки, цветочки и какие-то лица. Поначалу у Джини зародилась догадка, что Аннека отмечала этими сердечками мальчиков, которые ей больше всего нравились, но потом стало понятно, что значки в записной книжке были нарисованы просто так, произвольно. Джини живо представила себе, как Аннека с карандашом в руке ведет по телефону бесконечные девчоночьи разговоры, бездумно рисуя и черкая что-то в лежащей перед ней записной книжке. От этой «росписи» у нее уже рябило в глазах.

Терпения копаться в неряшливо исписанных листках хватило ровно на час. Устав, Джини принялась за доставленный в номер ужин. Прихлебывая кофе, она предалась соблазнительным мечтам о горячей ванне, безмозглом фильме по телевизору и мягкой постели. Однако, вспомнив данное Фрике обещание, Джини, устыдившись собственной слабости, вновь принялась за работу. Она уже проработала странички с французскими адресами и теперь переписывала некоторые в собственный блокнот. Всего таких адресов набралось восемнадцать – некоторые написаны от руки, некоторые напечатаны на машинке. Из них семь было парижских. Джини задумчиво рассматривала список. По всем семи значились девочки, должно быть, подруги Аннеки по переписке: Лизетта, Шанталь, Сюзанна, Мари, Кристина, Матильда, Люсиль.

Ничего не говорящие имена. И все же где-то здесь должна быть зарыта ключевая информация, может быть, видоизмененная, зашифрованная. Иначе с чего бы Аннеке так трястись над собственной записной книжкой? Зачем просить Фрике спрятать ее? С другой стороны, хотя Аннека и познакомилась со Старом в Париже, вовсе не обязательно, что именно туда она направляла ему свои письма. Фрике говорила, что он часто переезжал с места на место. Не исключено, что Париж был просто ложным следом, но ведь там был брошен «БМВ» Митчелла. Джини еще раз пробежала глазами список юных француженок, и ее осенило.

«Французский связной!» – подумала она. А что, если след вовсе не ложный? Ведь не только Аннека, но и Кассандра ездила со школой в Париж. Сьюзан Лэндис как-то вскользь упомянула об этом в тот вечер у Макса. Поговорив с друзьями Кассандры, Джини первоначально предположила, что она повстречалась со Старом где-то в Англии – в Глэстонбери или на какой-нибудь тусовке. А что, если она, как и Аннека, встретила его в Париже? Это означало бы, что все три девушки, общавшиеся со Старом до Майны, каким-то образом связаны с Францией. Если верить Митчеллу, первая девчонка – та, лицо которой Стар искромсал бритвой, – была француженкой. А они с Роулендом не обратили на эту девушку никакого внимания, сосредоточившись на тех двух, которые были убиты. Джини только сейчас поняла совершенную ошибку. Как можно быть такими близорукими? Ведь та француженка в ряду симпатий Стара шла непосредственно перед Аннекой, если, конечно, слово «симпатия» здесь вообще употребимо. Может быть, именно на адрес этой парижанки Аннека писала свои письма для передачи Стару, который постоянно переезжал с одной квартиры на другую?

Но как ее звали? Джини не могла припомнить имени. «Не исключено, что я спрашивала об этом Митчелла, – мелькнуло у нее в голове, и рука моментально нырнула в сумку за кассетой, на которой было записано интервью. – Но спрашивала ли?» Перематывая пленку, она волновалась: а что, если этот вопрос не был задан? Интервью было очень трудным: Митчелл постоянно отвлекался, уводил разговор в сторону.

Пленка остановилась. Вот он – этот короткий кусочек: Митчелл здесь говорил по делу, прежде чем переключиться на какой-то посторонний предмет. Оказалось, что самый важный из вопросов задала не она – его задал Роуленд Макгуайр. Тогда он вмешался в разговор, и сейчас его голос, внезапно прозвучавший в тиши гостиничного номера, заставил Джини вздрогнуть. Она дважды воспроизвела этот отрывок разговора:

– А та французская девочка, которую он порезал бритвой, – что стало с ней?

– Хоть убей, не знаю. Одному Богу известно. Может, домой подалась, а может, еще куда-нибудь умотала… Слушай, налей-ка мне еще.

– Обойдешься. Напряги лучше мозги. Может, припомнишь ее имя? Или еще какие-нибудь детали? Ты вдумайся только – он же ей лицо бритвой располосовал! Чуть ли не надвое! А сам-то ты что тогда делал – стоял и смотрел? Не мог этого скота остановить?

– Да нет, ты не подумай чего… Но только это случилось так быстро – я обалдел просто. Сам-то я не зверь…

– Может, и не зверь, но подонок – это точно. Господи, да тебя и слушать тошно!