Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

Французского писателя, насколько он, ко всему прочему, помнил, звали Альбером.

— Профессор, — сказал Штейнбок, — прошу прощения, вы когда-нибудь занимались микробиологией? Патогенными вирусами?

Первая реакция на прямой вопрос может показать…

— Нет, — не задумавшись ни на секунду, ответил Рене Бернал. — Нет, я никогда не занимался микробиологией, моя специальность — кристаллография, в которой, смею думать, мне удалось достичь определенных успехов. Философия естествознания тоже входит в круг моих интересов. И похоже, если, конечно, то, что я вижу и ощущаю, не является фантомом воображения, вызванным внезапным мозговым расстройством, похоже, повторяю, придется согласиться с идеями профессора Эйзенштадта о том, что личность человека способна перемещаться время от времени из одного мозга в другой, и этот феномен, поскольку мне посчастливилось оказаться его непосредственным участником, необходимо подвергнуть тщательному анализу, и потому, уважаемый сэр, я бы попросил вас ответить на мои вопросы прежде, чем вы станете задавать свои, поскольку, как я вижу, вас этот феномен также чрезвычайно интересует.

— Безусловно, — успел вставить Штейнбок прежде, чем профессор начал задавать свои вопросы. «Что на меня нашло?» — подумал доктор. Может, этот человек обладал гипнотическими способностями? Может, его речь со всеми придаточными предложениями усыпляла волю и подчиняла? Штейнбок чувствовал себя не врачом, а пациентом; впрочем, не был врачом и профессор Бернал, он был исследователем, волей случая оказавшимся вовлеченным в чрезвычайно важный для науки эксперимент, и старался извлечь из этого неожиданного приключения максимальную научную пользу.

— Итак, вопрос первый, — сказал он, наклонившись к доктору над столом, волнистые волосы Эндрю Пенроуз спадали ему на лоб и глаза, но профессор то ли не замечал их, то ли не считал это сколько-нибудь важным в данных обстоятельствах. — Где я нахожусь? Уточняю: не только название местности и заведения, но и страны, континента и… гм… да, планеты.

Планеты, скажите на милость. Он думает, что его сознание переместилось на Марс или Альфу Центавра? Или это всего лишь обычное для научного работника требование точности в любом, даже самом безумном, эксперименте?

— Гуантариво, — сказал Штейнбок, — американская военная база на территории Мексики. Естественно, Латинская Америка. Планета… гм… да, Земля.

Почему Штейнбок в точности повторил интонации Бернала? Гипноз? Нет, доктор не ощущал никакого гипнотического воздействия, это он мог определить точно. Тогда что?

— Время, — сказал профессор. — Число, месяц, год.

— Двадцать пятое ноября две тысячи пятого года, — сказал Штейнбок и почему-то добавил: — Пятница.

— Понятно, — протянул профессор и откинулся на спинку стула так резко, что едва не опрокинулся.

— Понятно, — повторил он, и руки его… руки Эндрю Пенроуз легли на колени, а пальцы начали непроизвольно, как показалось доктору, мять жесткую материю. — Больше чем полвека… Очень интересно… С другой стороны, — говорил он очень тихо, будто сам с собой, но слова выговаривал четко, и Штейнбок слышал все, а камера, естественно, все записывала, — с другой стороны, поскольку это, скорее всего, ответвленная реальность, то произошедшие события могут ни в коей мере… Тем не менее чрезвычайно…

Понятно, — еще раз повторил профессор, на этот раз громко, и опять придвинулся к Штейнбоку, положил на стол не свои (наверняка не свои!) руки и задал вопрос: — Какие исторические события, наиболее важные для человечества, произошедшие за последние полвека, вы можете назвать?

Штейнбок растерялся. В общем-то вопрос был простым, и ответить на него, конечно, не составляло проблемы. Однако он просто не готов был отвечать на чьи бы то ни было вопросы. Он сам собирался спрашивать и пытаться понять. Диагноз больше не казался ему однозначным, несмотря на более чем очевидные симптомы, игнорировать которые не было никакой возможности. — О, много чего произошло во второй половине двадцатого столетия, — произнес он. — Война во Вьетнаме. Полеты на Луну. Персональные компьютеры. Всемирная информационная сеть. Высокотемпературная сверхпроводимость…

Бернал согласно кивнул, рефлекторно отбросил спадавшие на лоб волосы и едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Простите, профессор, — сказал Штейнбок. Почему-то после ухода Алисы ему стало казаться, что сидевшее передо ним тело — мертвое, зомби, и если он случайно дотронется до его… ее… ладони, то почувствует омерзительный холод и трупное окоченение. «Пожалуй, — подумал он, — сейчас не помешала бы порция джина с тоником. Или без тоника».

Простите, профессор, — повторил Штейнбок, — после того, как я ответил на ваши вопросы, не могли бы вы в качестве ответной любезности ответить на мои?

Сидевшая перед ним женщина посмотрела ему в глаза мужским взглядом (Штейнбок только сейчас, пожалуй, и понял, чем мужской взгляд отличается от женского, хотя и не мог сам себе этого объяснить), закинула ногу на ногу, поправила платье сугубо женским движением и сказала все тем же низким басом, похожим (он вспомнил теперь точно) на голос итальянского певца Джулио Нери в партии патера Гардиана в опере Верди «Сила судьбы»:

— Почему же? Это справедливо. Вы ответили на два моих вопроса. Задавайте два своих.

— Первый, — немедленно произнес Штейнбок — внятно, но мягко. — Дата и место вашего рождения, образование, место жительства и работы.

— Допустим, — сказала она с легкой усмешкой — мужской на женском лице, — допустим, что это один вопрос, поделенный на пять частей. Родился я десятого мая тысяча девятьсот первого года от Рождества Христова в Лондоне, окончил физический факультет Кембриджа, в настоящее время (кстати, вы не спросили о том, какое время для меня — настоящее) работаю в Кавендишской лаборатории, там же и живу, естественно.

Точка в тексте слышалась так явственно, будто доктор сам ее поставил.

— Какое же время для вас настоящее, профессор? — спросил Штейнбок, оценивая приблизительно возможный возраст этого человека.

— Это ваш второй вопрос? — осведомилась она.

— Пусть будет второй, — не стал он спорить.

— В прошлом месяце мне исполнилось сорок девять лет.

Значит, для нее… нет, все-таки лучше, правильнее говорить «он», иначе лечить придется не Эндрю Пенроуз, а доктора Йонатана Штейнбока. Значит, Рене Бернал полагает, что сейчас пятидесятый год прошлого века. Еще одно несоответствие обычному описанию расстройства множественной личности. Насколько Штейнбоку было известно, субличности, обитавшие в теле больного РМЛ, или вовсе не обладали ощущением конкретного времени, или воспринимали себя в том же времени, что и главная личность. Алиса же правильно называла год, описывая при этом викторианскую Англию второй половины девятнадцатого века, а профессор был уверен, что на дворе сейчас середина века двадцатого.