Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

Он должен был ответить?

Штейнбок сглотнул подступивший к горлу комок и, помедлив, сказал не то, что должен был говорить по всем канонам обращения с больными, а то, что говорить был не должен, не имел права, не хотел, не собирался, еще минуту назад ему бы и в голову не пришло произнести нечто подобное:

— Да, Алиса, я полюбил тебя сразу, когда увидел…

И только произнеся эти слова вслух, понял, что сказал истинную правду, точную, как показания хронометра.

— Вы меня действительно любите? — сказала Алиса и улыбнулась. Глаза ее стали еще более голубыми, чем прежде, если это вообще было возможно. Щеки вспыхнули румянцем — не смущением, как можно было ожидать от молоденькой девушки, а удовольствием, испытанным уже не раз взрослой женщиной, но все равно желанным, как всегда бывает желанным восход солнца, хотя повторяемость этого явления и его нудная привычность могут, наверно, кого-то довести и до нервного истощения. Штейнбок вспомнил случай из своей практики, это было лет десять назад, в истории болезни пациента (мужчины лет сорока) он записал «фобия солнечного восхода», и теперь, глядя в глаза этой девочки-женщины, вспомнил тот случай и улыбнулся в ответ, и стало ему почему-то легко, он потянулся через стол и погладил Алису по щеке, совершенно забыв, что камера этот жест непременно зафиксирует, и придется потом объяснять Джейдену, что за метод он применил в его отсутствие.

— Правда-правда, — сказал Штейнбок. — Мне никогда не встречались такие…

Ему хотелось придумать единственное и точное определение, потому что и эта женщина была на самом деле единственной…

Господи, как глупо. Чьи глаза смотрели на него и верили каждому слову? Глаза Эндрю Пенроуз? Или Алисы Лидделл?

— Я, — она потупилась, пальцы ее нервно затеребили поясок на платье. — Вы…

— Меня зовут Йонатан…

— Да, знаю, Йонатан… Это библейское имя?

И неожиданно, стрельнув в него глазами:

— Мне вы тоже сразу понравились, Йонатан. Знаете, вы… как мой Белый кролик, что живет в саду, у вас такие смешные уши…

Она тихо хихикнула, и Штейнбок почувствовал, что краснеет — уши у него действительно были большими и оттопыренными, как у обезьяны, которую он как-то видел в Амстердамском зоопарке…

— Алиса, — сказал он. — Не уходи. Пожалуйста.

Наверно, он мог ее удержать. Наверно, он даже правильно действовал с точки зрения практической психиатрии — это можно было бы назвать экспериментом по фиксации одной из личностей в активном сознании, но меньше всего Штейнбок в тот момент думал о такой возможности или о том, что, если все у него получится, то гнев майора будет неудержим — Джейдену уж точно не нужно было, чтобы в сознании Эндрю Пенроуз фиксировалась личность совершенно ему не интересной девушки.

Она подняла, наконец, взгляд, и они посмотрели друг другу в глаза.

Он увидел… Что? Кого? Где?

Однажды, когда он учился в Гарварде, знакомый парень с физического факультета показал ему фотографии, сделанные то ли телескопом «Хаббл», то ли еще каким-то космическим прибором. Один из снимков так заворожил Йонатана, что он долго не мог оторвать взгляда.

«Это центральная часть галактики», — сказал приятель и назвал номер, который Йонатан, конечно, тут же забыл.

«Вот здесь, — добавил приятель, — находится черная дыра с массой в сотню миллионов масс Солнца. Газ, пыль, плазма, звезды… все валится, закручивается, это действительно похоже на последний вопль, правда?»

Черная глубина зрачка, окруженная яркой голубой роговицей, поглотила Штейнбока целиком, и пусть эта фраза звучала чудовищно банально, другой он все равно подобрать не мог, и нужно ли было подбирать другую, если эта совершенно точна?

Он погружался в черный зрачок, и со всех сторон его окружал непереносимый мрак, яркий, как ослепительный полдень, и это не было противоречием, это было так на самом деле.

Штейнбок почувствовал удушье и обнаружил, что стоит посреди комнаты и крепко держит Алису… Эндрю… за плечи.

— Йонатан, — сказала Алиса, — это так… Извините, в приличном обществе не принято… Хотя я понимаю…

— Простите, — сказал он. Господи, как это было глупо! Непрофессионально. Никогда с ним такого не случалось. Разве не было в его практике красивых и даже умных пациенток? Диана Джарви, например, двадцать шесть лет, лицо ангела, тело гейши, ум мадам Кюри, запущенная шизофрения, куда смотрели врачи, когда она в детстве говорила странные вещи, слышала голоса и рисовала картинки, по которым сразу можно было понять… У Штейнбока всякий раз менялся голос (никто об этом не догадывался, но он-то знал, слышал, ощущал), когда ему приходилось вести с Дианой долгие беседы о строении мироздания и предназначении человека, но у него и в мыслях не было ничего такого, что само собой случилось сейчас и о чем он жалел, конечно (что скажет Джейден, когда увидит этот момент в записи?), но жалел своим рациональным сознанием, а в глубине — он прекрасно это чувствовал — что-то радостно пело и что-то желало повторения, несмотря на то, что это было совершенно невозможно, недопустимо, непрофессионально и…

— Прошу прощения, Алиса, — сказал он, — садитесь, пожалуйста, поговорим о…

— Я действительно вернусь сегодня домой? — взволнованно перебила его Алиса. Он бы на ее месте тоже, безусловно, взволновался — неожиданные слова о возвращении, еще более неожиданное и совершенно безумное признание в любви…

— Да, — сказал Штейнбок. — Думаю, да. По сути, Алиса, это зависит исключительно от вашей воли, я могу только помочь…

— Помогите!

Кто это сказал? Алиса? Эндрю? Низкий мужской голос, хрипловатый, будто прокуренный…

Она уходила — он видел. Штейнбок спровоцировал ее уход своими словами и действиями, он мог сказать Джейдену (и непременно сделает это), что все произошедшее — результат продуманных медицинских действий с целью вызвать в мозгу госпожи Пенроуз необходимые психические изменения, приводящие… Он скажет так, конечно, и профессиональная его честь не пострадает ни перышком, но все ведь не так, он знал это, и Алиса знала тоже, точнее — знала, когда была…

— Не уходи, — сказал Штейнбок.

Женщина откинулась на неудобном стуле, будто это было глубокое кресло с подлокотниками. Руки повисли в воздухе с такой видимой легкостью, будто действительно опирались на упругую кожаную поверхность, пальцы свисали, она болтала ими, а глаза пристально смотрели на доктора, и цвет их менялся — голубой, зеленый, карий — казалось, что невидимый окулист переставлял контактные линзы, пробуя, какая лучше подойдет к этому новому лицу… удлиненному носу и тонким губам… двум глубоким морщинам, медленно проявившимся на высоком лбу… показалось или на самом деле ее темные волосы приобрели в свете неоновых ламп стальной оттенок?