Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

— А вообще-то да, — сказал мальчишка и принялся обеими руками подбрасывать и ловить что-то невидимое, камешек или мячик, перебрасывая с ладони на ладонь. — Вообще-то предок действительно… Пишет и пишет. Я так быстро не могу. Он мне вчера ка-ак дал по рукам, говорит, если ты будешь писать с такими ошибками, то… Вот, сэр, посмотрите, синяк какой.

Тед (Штейнбок должен был называть ее Тедом!) протянул правую руку тыльной стороной ладони вверх, и доктор действительно увидел темный кровоподтек, будто от резкого удара… скажем, тяжелой линейкой или чем там били непослушных детей в Англии первой половины девятнадцатого века?

Штейнбок мог поклясться, что, когда он вошел в комнату, кровоподтека на руке не было.

— Да, — сочувственно сказал он. — Болит?

— Уже нет, — произнес мальчишка с некоторым сожалением. — А ты кто, Йонатан? Тебя ко мне предок приставил? Вместо Джека?

— Джек — это…

— Подлая тварь! — воскликнул Тед. — Дворецкий. Дрянь. Шпион.

Дворецкий, ну конечно. Мальчишка наверняка был родом не из бедных кварталов. А может, действительно, сын Чарлза Диккенса, вот ведь сам говорит, что отец пишет много и быстро.

«Зачем он мне, — думал Штейнбок, — будь он хоть сыном великого писателя или даже самим великим писателем? Мне нужно, чтобы он ушел туда, откуда явился. Мне нужно, чтобы мальчишка ушел и чтобы вернулась»…

Эндрю Пенроуз, с которой так жаждал пообщаться майор Бржестовски?

«Плевал я на Пенроуз, мне нужна Алиса Лидделл, девушка, которая… которую»…

Стоп, сказал себе Штейнбок. Стоп. Стоп. Не забудь — в твоем распоряжении девять часов. Нет, уже восемь с половиной. Как у Феллини.

— Тебе, наверно, хочется поиграть с ребятами, — сказал он, провоцируя в сознании Теда кризис, с которым мальчишке наверняка будет трудно справиться, и, возможно, этого окажется достаточно для того, чтобы он ушел. — И ты, наверно, очень недоволен тем, что тебя посадили в эту камеру, как малолетнего преступника.

— Не знаю… — протянул он, оглядываясь, будто впервые увидел, где находится. Руками он продолжал делать пассы, ловя и подбрасывая невидимые мячики. — Хочу, конечно. И еще хочу подложить Алисе ба-а-альшую свинью. Эта девчонка…

— Алисе? — насторожился доктор. — Ты имеешь в виду Алису Лидделл?

— Может, и Лидделл, — пожал плечами Тед. — Никогда не интересовался, какая фамилия у этой дуры.

— Ну-ну! — воскликнул Штейнбок, ощутив мгновенный укол неприязни, и почувствовал всю ее бессмысленность: Господи, разве и Тед, и Алиса, и еще Бернал, не говоря об Эндрю Пенроуз, не были на самом деле одним созданием, одним Божьим творением, и если доктор испытывал неприязнь к любому из них, разве это не обозначало его отношение ко всем сразу?

— Послушай, — сказал он, — ты в каком году родился?

— Не знаю, — буркнул мальчишка и перестал подбрасывать мячики или что там представлялось его воображению. Сложил руки на коленях, вцепившись пальцами в материал платья (совсем, как недавно — профессор Бернал!) и не видя в этом жесте ровно ничего для себя странного, уставился на Штейнбока своим пристальным, но, в общем, ничего не выражавшим, взглядом, и сказал: — А чего вы ко мне пристали, мистер? Спрашиваете и спрашиваете.

— Я просто…

— Родился я в тот год, когда лорд Карвайр ударил другого лорда… как его… Мидуэя, да… прямо в ухо, представляете, при всех, это ж надо, какой скандал вышел! Отец сто раз рассказывал. Как я что-то такое сделаю, а он мне в ухо… и говорит: «Ты такой уродился, потому что в год твоего рождения лорд Карвайр»… Ну и дальше…

Познания Штейнбока в британской истории не простирались дальше общих сведений, почерпнутых в учебнике для средней школы. Он и экзамена по истории не сдавал, выбрав в свое время биологию, химию и английский. В каком, черт возьми, году Карвайр побил Мидуэя? И были ли вообще в реальной действительности такие лорды в британском парламенте? В конце концов, любое воспоминание этого мальчишки могло быть лишь плодом его фантазии — при расстройстве множественной личности биографии создаются из собственных знаний о чем-то, о чем Штейнбок мог не иметь ни малейшего представления. Из романа того же Диккенса, например. Или из книги о творчестве Льюиса Кэрролла, которую Эндрю Пенроуз прочитала в дни своей университетской юности.

— Ты живешь-то где? — поинтересовался Штейнбок равнодушным тоном. — В деревне, наверно?

Раздразнить его. Пусть возмутится. Возможны два варианта: или он ответит, или вспылит, и если вспылит, то, вполне возможно, решит уйти, ну так пусть уходит, ни доктору, ни майору этот мальчишка не был нужен совершенно, а кто придет вместо него…

— Скажете тоже, — покровительственно сказал Тед. — Дувр, по-вашему, деревня?

Дувр, значит.

— Конечно, — насмешливо произнес Штейнбок. — Деревня и есть. По тебе видно. Сидишь тут, играешь в мячики…

— Это не мячики, — пробормотал Тед, поглядев на свои руки и опять не обратив внимания на платье и женские ладони. — Это лабриджи… ну… Хотите, я вам тоже сделаю?

Нет, спасибо. Штейнбок понятия не имел, что такое лабриджи и из чего их обычно изготавливают. Может, из глины? Или чужих непродуманных мыслей?

— Обойдусь, — грубо сказал он. — Говорю же: типично деревенская забава. Приятели тебя наверняка так и называют «деревенщиной».

Тед, наконец, обиделся всерьез. Встал. Упер руки в бока (смешная была картина — платье задралось, стала видна упругая женская коленка, и грудь, как пишут в романах, вздымалась, высокая грудь, не мог же Тед этого не видеть!). Уставился на доктора грозным, по его мнению, взглядом. Уши оттопырились еще больше.

— Эй! — сказал он срывающимся дискантом. — Я вам кто? Я вас сюда звал, а?

— А я — тебя? — парировал Штейнбок. — Я тебя звал? Из твоей английской деревни под названием Дувр? Шел бы ты…

Мальчишка начал хватать ртом воздух. То ли от возмущения, то ли ему действительно стало трудно дышать. Не переборщить бы, подумал доктор. Может ли так произойти, что никуда он не уйдет, но случится какой-нибудь приступ, тогда что…

А ведь глаза опять стали голубыми, — неожиданно понял Штейнбок. И уши будто кто-то прижал к голове ладонями. Неужели…

Тед, или кто там сейчас приходил на его место, продолжал громко дышать, но руки упали, повисли вдоль тела плетьми, во взгляде возникло узнавание, мелькнуло что-то и погасло, и когда он… она?.. неожиданным легким и привычным движением поправил… поправила волосы, Штейнбок понял, что это уже не Тед, мальчишка ушел, все-таки обиделся и не пожелал больше разговаривать, и вместо него вернулась…

«Ну давай, — молил он, — скажи слово, не хочу говорить первым, могу сказать что-нибудь не то, что-нибудь, что помешает замещению и утверждению той субличности, которая…»