Дом колдуньи. Язык творческого бессознательного - Ирина Черепанова

На наш взгляд, недостатком подхода к человеку с точки зрения только измененных состояний сознания является то, что разрушая, пласт за пластом, культурные наслоения, мы, в конечном итоге, теряем целостную личность, ее миф. Действительно, можно рассчи­тывать на законы МС, можно управлять толпой и без особых ухищрений, как показывает история на примере мифов В. И. Ленина, А. Гитлера, И. В. Сталина, однако отдельные личности при такого рода воздействии превращаются в «винтиков». Экологично ли это? Можно ли объявлять закономерности, полученные на основании изучения языка истощенных или загруженных наркотиками людей панацеей для всего общества?

По выражению Г. К. Честертона «могучее дерево мифологии раскинуло ветви над всем миром. Как пестрые птицы, расселись на них драгоценные идолы Азии и грубые фетиши Африки, короли и принцессы лесных сказок, лары латинян, полускрытые оливками и виноградом, и веселые, властные боги греков. Все это мифы; а тот, кто не любит мифов, не любит людей. Но тот, кто особенно любит мифы, понимает, что они никогда не были религией, если мы назы­ваем религией христианство или даже ислам. Они утоляют некую часть нужд, которые утоляет религия». К таким нуж­дам Честертон относит:

1) стремление упорядочить свое веселье (и «мифы дают ка­лендарь»);

2) «потребность выплакать кому-нибудь свои печали и воз­звать к кому-то в трудный час, когда рождается твой ребенок или гибнет твой город»;

3) потребность в жертве («Люди чувствуют и мудро, и вер­но: нельзя пользоваться всем, надо положить хоть что-нибудь на другую чашу весов, чтобы уравновесить нашу утлую горды­ню или заплатить дань природе»);

4) потребность в поклонении и молитве («Пусть идол суров и уродлив — молящийся добр и прекрасен. Человек ощутил, что, склоняясь, он свободнее, более того, он выше. Безверие —рабство, и вынести его нелегко. Если человек не может молиться, он задыхается; если он не может встать на колени, он в око­вах».

Все эти потребности так или иначе удовлетворяют суггестив­ные тексты: от древних мантр и молитв до текстов психотерапев­тического воздействия. И поскольку «мифологическое воображе­ние движется как бы кругами, оно что-то ищет или хочет куда-то вернуться», суггестивные механизмы языка также развиваются как бы по спирали: вбирают в себя но­вые закономерности, но, по возможности, не утрачивают старых. На фонологическом уровне, например, это проявляется в обраще­нии к наиболее древним звукам в момент особо жесткого кодиро­вания личности; на морфологическом — в преобладании глаголов в случае открытой суггестии и т. д. Вместе с тем, анализ суггестивных текстов позволяет определить некоторые критерии (гра­ницы) применения того или иного суггестивного средства (при­ема) (ср.: соотношение количества высоких и низких звуков; по­втор как прием и персеверация как ошибка; «анаграммы» как способ кодирования и эхолалия как отражение патологии) — иными словами, возможно определить критерии отличия «суг­гестии» от «квазисуггестии».

Можно ли вообще научить суггестивной лингвистике? Что это — теория абстрактная, философия, набор прикладных техник? И первое, и второе, и третье. Сложность передачи знаний в том, что одни (медики) полностью полагаются на интуицию и отрицают на­чисто пробелы в гуманитарном образовании, а другие (филологи) состоят в «заговоре против непосвященных» и не могут перевести суть своих изысканий на общедоступный язык. Вот и находятся все в своих монастырях со своими уставами, и каждый наполняет тер­мин «суггестивная лингвистика» собственным содержанием.

Задача состоит в том, чтобы взглянуть на жизнь через призму языка (как это сделал врач В. И. Даль), удивиться ее многообразию, изменить себя, а потом — других. Возможно ли это?

Гадать было бы бессмысленно, и тогда состоялся эксперимент. С 26 сентября по 2 октября 1994 г. в городе Смоленске проходил некоммерческий семинар по психотерапии и медицинской психоло­гии «Конфликты психотерапевта. Конфликты психотерапии», на котором мне довелось вести группу «Язык и миф психотерапевта». Материалы этого семинара и легли в основу второй части книги: «Кто войдет в „дом колдуньи“?»

Целью эксперимента было проверить основные теоретические положения суггестивной лингвистики: дать достаточное количество языковых и мировоззренческих «толчков», чтобы изменить язык личности и саму личность. Работа шла не только в группе, экспери­ментальной площадкой оказался весь семинар, каждое событие, которое там происходило. Потом были другие группы — в Челя­бинске, Красноярске, Перми... Появился новый метод—вербальная мифологизация личности, уникальные тексты личных мифов.

Человек во главе угла: Человек-текст. Он — личность, он хочет, чтоб его принимали как хорошего человека, независимо от поступ­ков. Ребенок и взрослый, герой и преступник. Недаром в качестве основного рабочего определения мифа в методе ВМЛ мы выбрали формулировку А. Ф. Лосева: «Миф есть в словах данная чудесная личностная история». Слово, Чудо, Личность. Триада, позволяющая подойти не к нижним слоям подсознания, а к самым высшим — самосознанию личности, самоуважению, любви к самому себе и людям, которые тебя окружают.

Любопытен тот факт, что тексты личных мифов даже по фор­мальным (т. е. совершенно неосознаваемым рядовыми носителями языка) показателям близки к универсальным суггестивным тек­стам, причем, независимо от того, создается ли текст пациенту отделения неврозов или здоровому Удачнику, используется ком­пьютер или нет — результат один: получаем тексты силы, тек­сты — гимн человеку-личности. Если учесть тот факт, что универ­сальные суггестивные тексты создавались наиболее одаренными людьми своего времени, а затем бережно передавались, храни­лись, оберегались от изменений естественным путем (в отличие от декларативных запретов на изменения доктора Сытина) в силу своего внутреннего совершенства, то такое формально-содержательное совпадение текстов, отличных по объему, стилю, содержанию, созданных разными людьми, в разных городах, ви­димо, далеко не случайно. Недаром философы, лингвисты, поэты, этнографы так много внимания уделяли мифам, которые по од­ному из определений А. Ф. Лосева есть ни что иное, как «лик лич­ности». Вот и получается, что лики не только у святых, мы окру­жены целой галереей ликов современников, только не видим этого, не умеем разглядеть и найти нужные слова, чтобы высве­тить эти лики. Положительным эстетическим и культурологиче­ским моментом является возрождение фольклорных традиций, потому что члены группы олицетворяют собой именно несколько поколений людей, которые могли бы из уст в уста передать весть, сказание об этом замечательном человеке — объекте мифа, обле­кая его в ту единственно совершенную и возможную форму, в ко­торой возникает мифологический текст, получая при этом уни­кальный социальный и художественный опыт сотворчества.

Конечно, метод ВМ является универсальным методом профес­сиональной коммуникации, может оптимизировать процессы рек­ламы, обучения и пр. Но помимо эффекта воздействия на бессозна­тельное (понятно, что перспективы, например, фирмы «Пепси» определяются ее стремлением вытеснить с рынка «Кола» и это воз­действие достигается любой ценой), здесь еще присутствует и мо­мент психологической защиты — да, реклама — творческая, дейст­венная, но щадящая личность, оставляющая ей хоть какую-то возможность для защиты. Это уважение к личности демонстрирует нам, в конечном итоге, анализ универсальных суггестивных тек­стов, из которого следует, что большинство из них построены по типу «мягкого кодирования», ориентированы по фоносемантическим признакам на верхнюю часть шкалы, предложенной А. П. Жу­равлевым. Единственное исключение здесь — мантры, организо­ванные по жесткому принципу, «неотвратимые как смерть», пред­ставляющие собой в чистом виде звукоритмическое воздействие по жесткому типу кодирования. Это разговор с бессознательным на его древнем языке. А потом возникает проблема кришнаитов, рас­певающих мантры на санскрите и теряющих всякую связь с цивили­зацией, разрушение (диссолюция) сознания чисто языковым путем, деградация личности в целом. И нет уже лика, есть полубезумный человек, повторяющий свое неизменное «Харе Кришна» и мечтаю­щий о скорейшей смерти.

Вернемся к основным положениям книги.

1. Априорная суггестивность языка доказывалась нами в 1 части. Попытки манипулировать себе подобными (конечно, в большинстве своем, неосознаваемые) можно наблюдать постоянно. Коммуникации без манипуляции не существует (в данном случае мы не затрагиваем морально-этическую сторону этого вопроса. Естественно, в трудах психологов коммуникация и манипуляция «разводятся», и это правильно). Говоря об объективном подходе к языковой суггестии как предмету исследования, оставив в стороне эмоции, можно отметить, что как психотерапевт в особой социаль­но-психологической роли не воздействовать не может, как колдун «не может не колдовать» по всем народным поверьям, так и любой вступающий в коммуникацию человек становится вынужденным манипулятором — не управлять не может (правда, эффективность его при этом зависит от профессиональных навыков или врожден­ных качеств).