Дом колдуньи. Язык творческого бессознательного - Ирина Черепанова

3. Создание специальной социально-психологической роли Доктора (модификации роли Божества) — также непременное усло­вие успешной терапии как личности, так и общества в целом. Стихийное формирование мифа может привести к негативному резо­нансу в МС, способствовать нагнетанию отрицательных эмоций и шизофренизации общества и отдельных личностей, прошедших со­ответствующие «психотерапевтические» группы или другой вид лечения (читавших доморощенные самонастрои, например). Сти­хийный миф, как было показано на примерах, вырывается из-под контроля и становится суггестором суггестора — ведет за собой личность врача, не позволяя ей меняться в позитивную сторону исследовать своим идеологическим воззрениям. Сознательное и про­фессиональное создание мифа — не только экономическая необхо­димость в момент зарождения рыночных отношений и конкурент­ной борьбы, в том числе и на рынке медицинских услуг, но и требование прогрессивного общественного мнения, озабоченного психическим состоянием населения.

Если определить науку в целом (вслед за «Философским энциклопедическим словарем») как сферу человеческой деятельности, «функцией которой является выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности», а непосредствен­ные цели науки как «описание, объяснение и предсказание процес­сов и явлений действительности, составляющих предмет ее изучения на основе открываемых ею законов, т. е. в широком смысле — тео­ретическое отражение действительности», то «суггестивная лингвистика» как особая научная дисциплина, по-видимому, попадает под это определение.

Чем вызвана необходимость выделения ее в особую предмет­ную область, почему нельзя было бы «вписать» изучение суггестии в рамки психолингвистики или психопрагматики?

Отвечая на этот вопрос, мы возвращаемся, собственно, к во­просу о месте вербальной суггестии как предмете исследования в языкознании и, может быть, в системе наук вообще.

Если подходить к суггестивной лингвистике с точки зрения тре­бования к науке вообще, имея в виду функции описания, объясне­ния и предсказания процессов и явлений действительности, то предложенный вниманию материал предыдущих трех глав был при­зван проиллюстрировать, что данная предметная область распола­гает специфическим методом описания, объяснения, предсказания и, добавим, обучения — методом вербальной мифологизации, который представляет собой универсальную модель коммуникации, основанную на учете законов языковой суггестии.

Спецификой суггестивной лингвистики как предметной области является то, что в ней смыкаются диалектически противоречивые понятия и явления действительности, которые и порождают впо­следствии универсальный диалектический метод постижения реаль­ности и воздействия на нее.

1. Так, если говорить о противопоставлении научного («мышле­ние в понятиях») и эстетического (художественного — «мышление в образах») способов постижения действительности, то в прикладных проявлениях суггестивной лингвистики (например, метод ВМЛ) это противоречие снимается, так как сам метод обеспечивает развитие как интеллектуальной стороны, так и чувственно-образной стороны творческих способностей человека.

2. Противопоставление науки, ориентированной на критерии разума и религии, в основе которой лежит вера в сверхъестествен­ные начала также снимается, если перевести язык и религии и науки на уровень мифологического языка, признать оба эти подхода рав­нозначными. При этом ценность научного мифа в МС объективно превышает ценность мифа религиозного, что еще раз доказывает, что в равных изначальных условиях побеждает сильнейший в силу реальных результатов, без дополнительного идеологического «продавливания».

3. Кумулятивный характер науки в целом свойственен и сугге­стивной лингвистике: она суммирует в концентрированном виде достижения языкознания в целом, не перечеркивая их, а переосмыс­ляя и уточняя. Принцип преемственности научного знания обеспе­чивает ее функционирование как особого вида «социальной памя­ти» человечества, теоретически кристаллизующей с позиций сегод­няшнего дня прошлый опыт познания действительности и овладе­ния ее языковыми законами. Лингвистика должна была пройти длинный путь от интуитивно-ведического воздействия на подсознание к появлению первых динамических языковедческих дисциплин; от изучения текста вне личности и экстралингвистических условий к выдвижению текстовой реальности во главу угла и осознанию тезиса [человек — это тексту; перейти от наблюдения и статистического описания языковых процессов к методам компьютерного модели­рования даже в такой малоосознаваемой и сложно поддающейся области как звукосимволизм, чтобы была возможность хотя бы постановки проблемы вербальной суггестии и отыскания приемле­мых методов решения этой проблемы.

4. Диалектическое взаимодействие процессов дифференциации и интеграции проявляется в суггестивной лингвистике достаточно четко. С одной стороны, это достаточно специализированная даже для языковедения предметная область, вместе с тем потребность в синтезе знания постоянно находит выражение в тенденции к инте­грации с науками психологическими, медицинскими, социологиче­скими, философскими, математическими и пр. Можно сказать, что суггестивная лингвистика сформирована, прежде всего, по пред­метному признаку (изучение суггестивных закономерностей языка) и по проблемной ориентации (оптимизация профессиональной коммуникации, охрана психического здоровья общества и каждой личности и пр.). Поэтому мы можем говорить о суггестивной лингвистике как междисциплинарной, комплексной, пограничной, при­кладной, теоретической и эмпирической.

5. Важно и то, что суггестивная лингвистика может выполнять интегрирующие функции по отношению к другим отраслям науки наряду с математикой, логикой, кибернетикой и др., вооружающих науку системой единых методов.

6. Противопоставление эмпирического и теоретического уров­ней исследования и организации знания в суггестивной лингвистике также снимается. Элементы эмпирического знания — факты, полу чаемые с помощью анализа универсальных суггестивных текстов, наблюдений и экспериментов и констатирующие качественные и количественные характеристики суггестивных явлений языка, ус­тойчивая повторяемость и связи между эмпирическими характери­стиками, выражающаяся в виде универсальных суггестивных зако­номерностей способствуют развитию теории — обнаружению мето­да вербальной мифологизации, который привел и к качественному изменению эмпирического уровня (получение языкового материала о суггестии при помощи метода ВМЛ, использующего неизвестный до сего дня, особый, лингвистический, вид транса).

 Таким образом, мечта о будущей науке, которую представители марксистско-ленинской идеологии (в нашей терминологии маркси­стско-ленинского мифа) видели «в преодолении жестких границ между ее отдельными отраслями, в дальнейшем обогащении содер­жания науки методологическими элементами, в сближении науки с другими формами духовного освоения мира» и связывали с по­строением светлого коммунистического общества — эта «наука бу­дущего, гармонически соединяющая познавательные, эстетические, нравственные и мировоззренческие элементы, которая будет соот­ветствовать всеобщему универсальному характеру труда, ...непо­средственной целью которого является всестороннее развитие чело­века».

Если «Лингвистика измененных состояний сознания» изучает процессы распада языка и предлагает создание «языков» различных уровней деградации, то суггестивная лингвис­тика в большей степени ориентирована на синтез языка, созидание. Противоположность подходов, впрочем, вовсе не означает, что ис­следования в одной области не могут быть использованы в другой. Напротив, исследование языка с точки зрения волюнтативной (суггестивной) коммуникации и наблюдение людей в экстремаль­ных ситуациях или в условиях фармакологического воздействия приводит к общей точке отсчета — человеку, личности.

На наш взгляд, недостатком подхода к человеку с точки зрения только измененных состояний сознания является то, что разрушая, пласт за пластом, культурные наслоения, мы, в конечном итоге, теряем целостную личность, ее миф. Действительно, можно рассчи­тывать на законы МС, можно управлять толпой и без особых ухищрений, как показывает история на примере мифов В. И. Ленина, А. Гитлера, И. В. Сталина, однако отдельные личности при такого рода воздействии превращаются в «винтиков». Экологично ли это? Можно ли объявлять закономерности, полученные на основании изучения языка истощенных или загруженных наркотиками людей панацеей для всего общества?

По выражению Г. К. Честертона «могучее дерево мифологии раскинуло ветви над всем миром. Как пестрые птицы, расселись на них драгоценные идолы Азии и грубые фетиши Африки, короли и принцессы лесных сказок, лары латинян, полускрытые оливками и виноградом, и веселые, властные боги греков. Все это мифы; а тот, кто не любит мифов, не любит людей. Но тот, кто особенно любит мифы, понимает, что они никогда не были религией, если мы назы­ваем религией христианство или даже ислам. Они утоляют некую часть нужд, которые утоляет религия». К таким нуж­дам Честертон относит: