Парадокс любви - Светлана Малинкина

— Я пишу портреты на заказ и, естественно, отдаю их. Вернее, продаю. И только с тех, кто мне особенно нравится, я пишу два портрета. Один оставляю себе, а второй дарю. С вас я бы тоже написал два портрета.

Мила сделала вид, что не заметила подтекста.

— А кисточки у вас из белки?

— Это у тех, кто заборы красит — кисточки. А у нас, у художников — кисти.

— Извините…

— Колонок лучше. А льняное масло я покупаю не в «Художественном салоне», как нормальные художники, а в супермаркете! Пойдемте чай пить. Я только что заварил. Чай чудесный. Мне его знакомый из Парагвая привез.

— Мате, что ли?

— Да. Ударение надо делать на первом слоге.

— Я еще ни разу не пила. Он, наверное, горький?

— Пойдемте! А то он перестоит и, действительно, станет горьким.

Оказалось, что квартира Художника находится этажом ниже. Под мастерской. За окном уже сгустились сумерки, и в квартире было довольно темно. Но он не стал включать свет в прихожей, а за руку провел Милу в большую комнату. По пути ей мало что удалось разглядеть. В углу горела в подсвечнике толстая свеча и дымились ароматические палочки. На чайном столике стоял тыквообразный сосуд, а рядом лежали две длинные, изящно изогнутые трубки с инкрустацией. Ароматические палочки Мила терпеть не могла. Ей сразу же стало не хватать воздуха. Но она постеснялась сказать об этом. Из-за колеблющегося пламени свечи предметы давали причудливые тени. В книжках обычно пишут «пляшущие». По обстановке и по находящимся в комнате вещам было непонятно: живет Художник один или женская рука здесь все-таки присутствует. Но было уютно. Художник опустил трубки в сосуд, долил немного горячей воды и сделал приглашающий к столу жест:

— Прошу!

Мила была в растерянности:

— А мы что, будем пить из одного сосуда?

— А что? Это вас смущает?

— Честно говоря, да.

— Вообще-то, из одного сосуда могут пить и три-четыре человека. Садятся в кружок, и сосут каждый свою трубку. Кстати, называется эта трубка — бомбилья или бомбижа. У нее на конце своеобразное ситечко. Чтобы листочки не засасывались. Калебас у меня один, так что вы пейте, а я уж после вас.

— Неужели чай нельзя заварить еще в чем-нибудь?!

— Ни в коем случае! Это будет уже не мате.

— О господи!

— Да не переживайте вы! Пейте. А я буду рассказывать. — Художник вынул из калебаса вторую трубку. — Мате ведь не совсем чай. Это листья не с чайного куста, как мы привыкли. А с вечнозеленого дерева рода падуб. Оно бывает до шести метров высотой.

— Это родственник дуба?

— Кажется, нет… Ну, как?

Мила сделала несколько глотков. Но особенного восторга не испытала. Она больше любила фруктовые чаи. Но из вежливости сказала:

— Хорошо… Тонизирует…

Художник рассмеялся.

— Мате еще применяют от избыточного веса. Он подавляет чувство голода. И оказывает легкое слабительное действие.

Мила тут же выпустила трубочку изо рта. Этого ей только не хватало! Она посмотрела на Художника с укоризной.

— Я что, кажусь вам толстой? Или вам хочется, чтобы остаток Вечера я провела в «конце коридора»?

— Что вы! Я просто хотел удивить вас экзотическим напитком. Доставьте мне удовольствие, выпейте еще.

И он снова подлил чуть-чуть горячей воды.

— А этот сосуд из тыквы?

— Не совсем. Он из плода калебасового дерева, очень похожего на бутылочную тыкву. Как вам, как дизайнеру, орнамент?

«Орнамент как орнамент. Ничего особенного», — подумала Мила, а вслух сказала:

— Красивый. Этнос.

— Сначала в небольшом количестве воды, чтобы их едва покрыть, завариваются листья. Они разбухают, а вода — впитывается практически полностью. Не беда, если сверху останутся сухие листочки. Они заварятся потом, в процессе. По мере того как подливается вода. А она не должна быть кипятком. Градусов 70–80, не больше.

Мила слушала и понемногу пила чай. Ей стало хорошо. Она успокоилась. Настроение заметно улучшилось. Голова немного «поплыла». «Странное действие этого чая, — думала Мила, — но приятное. У него красивые руки. Грива с проседью тоже хороша». Представить всегда аккуратно подстриженного Андрея с такой прической было невозможно. А Художнику очень шел этот «художественный беспорядок». Богемный стиль. Миле стало казаться, что его голос доносится откуда-то издали и как-то гулко, как в тоннеле.

Художник провел рукой по Милиной щеке. И Мила не отстранилась, а даже чуть-чуть потерлась щекой, как кошка о руку хозяина. Тогда он встал и подхватил Милу на руки. В углу стоял диван. Художник уложил на него Милу. А сам, стоя на коленях на ковре, стал целовать ее. Сначала нежно-нежно. Дразня своими поцелуями. Мила отвечала на ласки все более страстно. Стала стаскивать с него свитер. Под свитером на Художнике ничего не было. Мила гладила его грудь, соски. Художник расстегнул верхние пуговки на ее блузке. И стал целовать ложбинку между грудями. Спустил с плеч бретельки бюстгальтера. Нежными, красивыми, не тронутыми физическим трудом пальцами, осторожно обнажил Милину грудь. «Совсем неплохо для ее возраста, — подумал Художник. — Жена моложе, а дела у нее обстоят хуже». Он своими ласками и поцелуями довел Милу почти до оргазма. И себя тоже. Она призывно прошептала ему: «Я хочу тебя».

— Нет, милая Мила, не сейчас. В другой раз. Когда ты не будешь под кайфом, — тихонько прошептал он ей в ответ. Мила призывно постанывала. Конечно, ему очень хотелось близости с этой женщиной. Но он заварил «волшебный» чай не для того, чтобы воспользоваться его одурманивающим действием. Эта женщина должна захотеть его в здравом уме и твердой памяти. А сегодня он просто помог ей расслабиться и не бояться.

В чае, который привез ему приятель, было больше листьев коки и еще какой-то травки, чем собственно «мате». Название травки он позабыл. Друзья Художника, зная о существовании чая, приходя к нему в гости, частенько просили заварить «фирменного». Сегодня он бы и сам выпил его, если бы Мила не побрезговала пить из одного сосуда.

Успокоившаяся Мила задремала. Художник сидел на ковре, опершись спиной о диван. Время от времени он поглядывал на часы. Милу пора отвозить домой. Чтобы не волновать ее мужа. Лишний раз. «Поводов для волнения у него еще будет достаточно», — с уверенностью подумал Художник. Он взял руку Милы и стал нежно целовать в ладошку. Мила открыла глаза. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Что я делаю на диване? — спросила Мила.

— Мы здесь целовались. Не более того. Тебе было хорошо со мной? Тебе понравились мои поцелуи?

Мила чувствовала себя алкоголиком, который, проснувшись поутру, ни черта не помнит, а ему рассказывают о его вчерашних «подвигах». Она непроизвольно себя ощупала. Юбка на месте. Бюстгальтер на месте. Правда, пуговки на блузке расстегнуты. Она помнила очень волнующие ощущения, но не знала, что думать. То ли все это было наяву. То ли ей приснилось. Художник наклонился и поцеловал ее в губы долгим возбуждающим поцелуем.