Forbidden Sweetness - Юлия И. Леманн

— Ей не понравилось, что меня домой привез знакомый.

Легкие поглаживания резко прекращаются. Спиной чувствую, как он напрягся. Могу поклясться, что сейчас в упор смотрит на мольберт, стараясь подавить злость. Только причину ее появления не понимаю. Не может же Эйд тоже считать меня распутной? Конечно, не может. Тогда что?

— Эйд?

— Что за знакомый, Теа?

Что его так разозлило?

— Просто знакомый. Мы с ним у шкафчиков столкнулись, а после школы он нас увидел и предложил подвезти.

— А имя у него есть?

— Итон.

— Итон, — вздрагиваю, от прозвучавшей в его голосе угрозы.

— Не знаю, что тебя разозлило, но он вроде милый.

— Милый?

— Эйд, да что с тобой?

Обернувшись, встречаюсь с недобрым взглядом. Пожалуй, мы стоим слишком близко. Назад мне не отойти, мольберт мешает, впереди Эйд, значит в бок. Делаю осторожный шаг, но меня резко перехватывают, прижав к себе.

— Теа, он тебе понравился? — интуиция и чувство самосохранения кричат помалкивать и ни в коем случае не говорить «да», однако, врожденная честность не позволяет соврать. Хотя, судя по взвинченному состоянию Эйда, стоило бы.

— Он показался мне интересным.

— Не смей к нему больше подходить.

— Почему? Ты ведь его даже не видел, Эйден.

— И видеть не хочу. Тебе всего шестнадцать! — когда Эйд повышает голос, лучше молчать и со всем соглашаться. Потому что это означает крайнюю взбешенность брата. Но если я сейчас промолчу, про Итона могу забыть. Пусть как парня я его пока не рассматриваю, но как человек он мне более чем интересен. И это несправедливо запрещать мне с ним общаться.

— Эйд, мне уже шестнадцать, а не еще. В моем возрасте многие спят с парнями. А я даже ни разу не встречалась, — стараюсь вразумить его, пользуясь самым мягким тоном, имеющимся в моем арсенале.

— И не будешь, черт возьми!

— Да почему? — первый раз ссорюсь с братом и это неприятно.

— Потому что я так сказал.

Что? От абсурдности этой фразы глаза удивленно распахиваются. Хочется истерически рассмеяться. Они издеваются, да? Одна меня чуть ли не на панель посылает, а второй в монашку превратить решил?

— Ты не прав. Это не аргумент, а твоя прихоть. Сам-то уже треть школы перепробовал. Что? Думаешь, до меня не доходят сплетни о том, как ты хорош? В какие-то моменты люди забывают, что ты мой брат, и при мне рассказывают какой ты любовник. А мне даже посмотреть на парня нельзя, чтоб не поставить его здоровье под угрозу. Это не честно!

— Срать я хотел на честность, — кажется, мой монолог разозлил его еще сильнее. — Не смей к нему приближаться. Поняла?

Отворачиваюсь к окну, не в силах вынести его взгляд. Не стану отвечать. Пусть сначала успокоится, а потом и поговорим.

— Я спросил, ты меня поняла, Теа?

Взяв меня за подбородок, Эйд поворачивает лицом к себе. Глупо было надеяться, что он позволит мне отвернуться. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в его неожиданно появляется раскаяние.

— Черт, — зло выдыхает брат, резко прижав к себе еще сильнее. Рука его зарывается в моих волосах, поглаживая. — Прости, малышка. Я не хотел на тебя кричать.

Знаю. Видимо что-то до этого вывело его из себя, а мой рассказ об Итоне стал последней каплей. Именно поэтому я не обижаюсь.

Прильнув к нему и положив голову на грудь, стараюсь успокоить.

Успеваю уверовать в собственную способность сделать это, но Эйд резко отстраняет меня, окинув каким-то затравленным взглядом. Выдает еще раз свое коронное «Черт», взлохмачивает себе волосы, и вылетает из комнаты.

Да что с ним?

Глава 4. Изменить все

— Повтори.

Стакан вновь заполняется золотисто-коричневой жидкостью, непроизвольно напоминающей мне глаза Теи. Никогда не замечал, что они похожи цветом на игристое виски. Надо же.

Откуда-то из глубины души вырывается смешок. Чертов хриплый смешок, способный передать все то, что сидит во мне. Те противоречивые чувства и эмоции, что борются где-то в сердце, пока я напиваюсь в этом гребаном клубе.

Что-то хорошее во мне, какая-то нежность, просыпающаяся лишь в присутствии Теи и исключительно для нее, старается подавить мои низменные инстинкты. Взять верх.

В кои-то веки голос подает даже совесть, с которой мы расстались слишком давно без какой-либо надежды на примирение. Оказывается, так думал только я, она же все это время отсиживалась так глубоко, что я не мог ее чувствовать. Выбирала подходящий момент, чтобы напомнить о себе и вот теперь, когда я хочу слышать ее меньше всего, проснулась, прихватив с собой чувство вины. Слишком сильное.

А ведь я еще ничего не сделал, чтобы чувствовать себя виноватым. Уверен, малышка уже простила мне мою несдержанность, найдя ей тысячи объяснений. И готов спорить — верного среди них нет. Да и откуда ему взяться? Она слишком чиста, слишком невинна, чтоб предположить даже намек на какие-то чувства к ней, превышающие братские. И это обнадеживает. Она словно раз за разом дает мне еще один шанс на сохранение ее реальности, где нет той грязи, о которой грежу я. Дает мне шанс не рушить и ее жизнь, но я слишком эгоистичен.

К черту всех, кто кричит о настоящей любви, при которой ты можешь отпустить любимую. Не верю в подобные чувства. Как можно жить, понимая что та, кто тебе нужен, счастлива с кем-то кроме тебя? Как, черт возьми, можно радоваться, понимая, что она не рядом? Не с тобой? На такое способны либо мазохисты, либо те, кто не любит по-настоящему. Так, что каждая минута не рядом убивает. Так, что каждый раз закрывая глаза, кажется, чувствуешь ее рядом, ее касания, улыбку… даже запах. Так, что в каждой встречной видишь только ее.

Я так не смогу. Даже пытаться не стану. Какого хрена? Почему я должен отдавать свою девочку кому-то? Черта с два.

— «Решил покалечить и ее жизнь?» — проносится мысль в голове, заставляющая вздрогнуть.

Черт, да ведь я ничего не сделал.

— «Но сделаешь».

Твердая убежденность, с которой бесполезно спорить. Бесполезно спорить с самим собой. Силы не равны. Ты все равно проиграешь своим желаниям. К черту самообман.

— «Ты ведь поэтому сбежал. Понял, что еще минута, и ты сделаешь шаг, наплевав на последствия».

Чертова правда вызывает лишь злость. Воспоминания о том, что я испытал пару часов назад, почувствовав доверчиво прижатое тело, пугают. Мысли, что крутились тогда в голове, слишком неправильны. Все неправильно. Я был зол, нет не зол — взбешен. Ее слова дезориентировали, выбили почву убежденности в