Forbidden Sweetness - Юлия И. Леманн

для других нюансами, но если мы одни, то малейшее мое движение вызывает поток неоправданной злости и крика.

— Дочь, ты где опять витаешь?

— А? А… нет, нигде, — нужно прекращать растворяться в своих мыслях.

Улыбнувшись папе, наливаю себе сока и сажусь рядом.

— Я сегодня подала заявку на участие в конкурсе.

Папа заинтересованно смотрит на меня, вопросительно приподняв бровь. Его любимый жест, который бессовестно еще в детстве скопировал Эйд. Даже сейчас воспоминание о том, как брат сутки напролет торчал у зеркала, стараясь добиться того же эффекта, вызывает улыбку. Ему тогда всего семь лет было и он, восхищаясь отцом, старался перенять все его повадки. Забавный.

Зато теперь их можно было спутать, настолько они стали похожи не только внешне, но и по поведению. Особенно, когда Эйд ходил со своим естественным темно медовым цветом волос. Оба высокие, приблизительно одинаковой комплекции, хотя у брата все же фигура красивее и более стройная, что ли. У обоих живые переменчивые темно-зеленые глаза, прямой нос и упрямый подбородок. От мамы же Эйд получил выразительные скулы и слегка пухлые губы.

Единственным разительным отличием между спокойным уравновешенным отцом и взрывным братцем является их характер.

— Теа?

— Прости, задумалась. А ты замечал, что Эйден твоя копия?

— А ты заметила, что так и не рассказала мне о конкурсе?

— Уверен, что выдержишь поток моего восторга?

— Это вызов? — ну вот, опять бровь приподнимает, только теперь не вопросительно, а насмешливо.

— Попрошу запротоколировать, что пострадавший сам меня спровоцировал.

Переглянувшись, дружно смеемся, и я все же рассказываю о конкурсе.

За что я люблю общение с папой, это за его внимательность. Ему и в самом деле интересно все, что касается моей жизни, и он с удовольствием слушает мои рассказы. Жаль, что в силу его обычной загруженности на работе у нас редко выпадают такие вечера.

— Значит Чикаго.

— Это мечта, пап, — блаженно выдыхаю, представляя себя их студенткой, — знаешь, какой там преподавательский состав?

— Видимо хороший, — щелкает папа меня по носу, усмехаясь моим недовольством. Вот, что он, что Эйд. Оба знают, что терпеть этого не могу, и оба с заядлым упорством это делают.

— Па-а-ап…

— Я дома.

Ну почему всякий раз, слыша мамин голос, я напрягаюсь? Даже не глядя в зеркало, знаю, что огонек радости в глазах потухает, сменяясь настороженностью. Может, успею проскользнуть незаметно? Хотя бы до появления брата. Когда он рядом, мне совсем не страшно.

— Мы на кухне, — папа, папа, ну зачем?

— Я в комнату, мне еще уроки делать, — поднимаюсь из-за стола, в отчаянной попытке сбежать пока не поздно, и замираю на месте, опоздав всего на каких-то пару секунд.

— Вы? — в кухню вплывает улыбающаяся стройная брюнетка с похожими на мои золотисто-карими глазами. Однако при виде меня улыбка ее слегка подугасает, а в глазах появляется привычный холодок. — Теа, — ну надо же, какой тон разочарованный, — я думала здесь Эйд. Где он?

— Не знаю. Я его еще со школы не видела.

— Кто тебя тогда привез? — удивляется папа.

Видимо, слышал шум мотора и решил, что это брат закинул меня домой и уехал по своим делам.

— Знакомый предложил подвезти нас с Нес, и мы согласились, — ну что в моих словах такого страшного, чтоб смотреть на меня с таким презрением?

Перевожу взгляд в папину сторону. Нормальная реакция. Обычный интерес, что за знакомый меня подвозит и никакого отвращения.

Встретившись с моим взглядом, он ободряюще улыбается, поднимается, видимо, желая приобнять, но зазвонивший телефон заставляет его покинуть пределы кухни.

— Знакомый, значит?

— У меня не может быть знакомых? — моим голосом можно застудить Африку.

— Отчего же, даже удивительно, что ты до сих пор ни с кем не связалась. С твоей-то внешностью и характером, — я что-то говорила про свой голос? Куда там. С ледяным тоном матери мне не сравниться.

И что значит с моим характером и внешностью? Что она хочет этим сказать?

— О чем ты?

— О твоем поведении. Если ты так вешаешься на родного брата при любой возможности, то даже представить страшно, как ты ведешь себя не с родственниками. Пользуешься популярностью?

Обидно. Очень обидно, но плакать я не стану. Не при ней.

Закрыв глаза, делаю вдох, понимая, что сейчас ненавижу ее. Каждой клеточкой ненавижу. Вешаюсь на Эйда? Пользуюсь популярностью? Назвала б меня сразу шлюхой, чего уж мелочиться-то?

— Что, нечего сказать? — ненавижу эту ее холодную ядовитую улыбку, которая появляется на ее губах исключительно для меня. Какая честь, однако.

Но я не опускаюсь до выяснения отношений. Не поможет. Пробовала уже.

— Правильно, иди в комнату, милая, — как ей удается произнести ласковое слово так, словно это худшее ругательство в мире? — Не стоит портить настроение окружающим.

А мне значит портить можно? Риторический вопрос. Конечно можно. Как же иначе?

Смерив мать равнодушным взглядом, беру яблоко и гордо удаляюсь с кухни.

Не плачу даже оказавшись в своей комнате. Просто подвигаю мольберт и наношу кривые линии на белоснежный лист, толком не осознавая, что рисую. Выплескиваю обиду в рисунке, освобождаясь от ненужных эмоций такими привычными действиями. Нанося мазок за мазком, уношусь в другой мир, где нет места необоснованному презрению. Нет места злости, ненависти и иным разлагающим человека чувствам. Возвращаю себе прежнее спокойствие и умиротворенность. Стараюсь простить ее. Не ради матери, ради себя самой. Не хочу тонуть в своей обиде. Не вижу смысла разжигать в себе ненависть, лелеять ее в своей душе, и самой же отравлять этим собственную жизнь. Это неправильно. Так не должно быть. В мире и так сотни людей, готовых растоптать тебя при первой возможности, зачем помогать им, уничтожая себя изнутри? Пусть уж сами постараются.

Может я и дура, может бесхарактерная, но даже сейчас, услышав очередное подтверждение отношения матери к себе, продолжаю любить ее, лелея надежду, что когда-нибудь она перестанет так себя вести. Ненавидя ту боль, что она мне причиняет, по-прежнему люблю ту женщину, которая в детстве заплетала мне косы, рассказывая сказки. Пусть и без лишних нежностей, но тогда это была забота. Своеобразная любовь, за которую я ей благодарна.

— Ти, кто тебя обидел?

Эйд? Когда он вернулся? Почему у него такой угрожающий голос? И как он догадался?

— С чего ты взял?

От его дыхания волосы шевелятся. Перекидывает их на одно плечо, освобождая для себя другое. Спина касается его груди, чувствую легкое поглаживание, скользящих от копчика вверх по позвоночнику рук.

— Твои рисунки, Теа, говорят за тебя. Ты расстроена. Кто?

— С мамой поспорила, — признаюсь, наслаждаясь расслабляющей лаской.

— На тему?

Ох, знал бы ты, как часто мы «спорим», и