Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона» - Андре Каспи

Левые экстремисты пытались их спасти и превратили это дело в громкий политический процесс. Были ли они невинны или виновны? Следует признать, что даже сегодня на это нет неопровержимого ответа. Не вызывает сомнения, однако, то, что судья Тайер, ведущий процесс, не любил ни итальянцев, ни анархистов, что следствие и свидетели оставили много неясных или сомнительных моментов и что судьи находились под невольным влиянием страха перед «красными». Сакко и Ванцетти были приговорены к смертной казни в 1921 году.

Дело было завершено, и американские газеты, включая бостонские, прекратили писать о нем. Но европейские анархисты, поднятые товарищами из США, взбудоражили общественность. Они получили поддержку со стороны Коммунистического интернационала. Либералы быстро уверовали в новое дело Дрейфуса, и призывы к помилованию стали раздаваться по всему миру, сопровождаемые манифестациями перед американскими посольствами. В дело вмешался Муссолини. Под давлением общественности пересмотр дела продолжался в течение шести лет: было несколько попыток обжаловать решение суда, губернатор штата Массачусетс назначил специальную комиссию по расследованию, но, ознакомившись с ее выводами, отклонил прошение о помиловании. В конце концов Сакко и Ванцетти были казнены на электрическом стуле 23 августа 1927 года. Они были возведены в ранг мучеников и жертв нетерпимости.

Знаменитая фотография лучше, чем долгое описание, свидетельствует о глубоких переменах, произошедших в США. На фото изображены Вильсон и Гардинг в марте 1921 года: оба в машине, во фраках и цилиндрах; Вильсон сопровождает нового президента к месту принятия присяги. Вильсон печален, отмечен болезнью, разумеется, изнурен восемью годами верховной власти. Он олицетворяет прогрессивную Америку, глубоко убежденную в правоте политических и социальных реформ, приютившую миллионы иммигрантов. Ничего не выражающий Гардинг готовится управлять процветающей страной, становящейся все более консервативной, преодолевая противоречивые течения. Такова Америка двадцатых годов. Переход из одного состояния в другое предшествовал передаче полномочий власти. Совершенно очевидно, что это превращение произошло в 1919 году и явилось результатом участия США в Первой мировой войне.

ЦАРСТВО БЭББИТА

«В Америке Бэббит пишут теперь с маленькой буквы — бэббит, — уверяет нас Поль Моран в предисловии к роману Синклера Льюиса. — Имя его стало нарицательным. Теперь говорят — манера бэббита, эпоха бэббита». Действительно так, но сегодня, как и прежде, эпоха бэббита не пользуется доброй славой. Это — время вульгарности, пошлости, тщеславия, материализма. Писатели lost generation (потерянного поколения) и многие другие подвергали период процветания («просперити») ожесточенной критике. С наступлением Великой депрессии 1929 года оно оказалось трагически иллюзорным.

В самом деле, в течение нескольких лет американцы верили в то, что нашли рецепт успеха и процветания, что им, наконец, удалось победить нищету и что они оказались в восхитительном мире массового производства и потребления, всеобщего благоденствия. По существу, США двадцатых годов пережили то, что произошло в Западной Европе после Второй мировой войны. Это еще один повод, чтобы внимательно разобраться в достоинствах и недостатках той американской модели.

«Окончательная победа над бедностью»

После года забастовок наступил год застоя. В 1920 году экономика находилась в состоянии упадка, началась безработица. Послевоенный подъем завершился. Трудности продолжились и в 1921 году, а затем начали исчезать. Небо прояснилось, и ветер процветания разогнал последние облака. Это состояние благоденствия продолжалось до краха биржи в октябре 1929 года с одним или двумя очень короткими периодами некоторого замедления в развитии экономики. Не впервые в истории США происходило экономическое ускорение, но впервые США достигли такой вершины и опередили все остальные государства на планете.

Республиканцы старались приписать себе заслугу подобного взлета. Гардинг, Кулидж, Гувер — три президента- республиканца; несмотря на различия между ними, общим в их политике был отказ от вмешательства федерального правительства в проблемы экономики. Впрочем, к чему бы привело вмешательство Вашингтона? По всей вероятности, ни к чему. Все более успокаивающие и полные энтузиазма заявления следовали одно за другим. В августе 1928 года Гувер утверждал: «Безработица и связанная с ней нужда в основном исчезла…. Одна из древнейших и, возможно, наиболее благородных надежд человечества — победа над нищетой. Под нищетой я подразумеваю угнетение, которому подвергаются те, кто хочет работать, но страдает от недоедания, холода, страха перед старостью. В сегодняшней Америке мы настолько близко подошли к победе над нищетой, как никакое другое государство еще никогда не приближалось».

Это — предвыборная речь Гувера, несколько неосторожная. Что можно думать о человеке, написавшем: «Мы только у порога периода, который войдет в историю, как Золотой век». Можно еще долго приводить подобные цитаты. Все они свидетельствуют об удивлении (изумлении) тем, что происходит, об оптимизме по поводу того, что будет, и о непредусмотрительности, близорукости. Так, президент Национальной ассоциации агентств по недвижимости за пять месяцев до кризиса, в мае 1929 года, убеждал своих коллег в том, что приближается «необычайный подъем благосостояния, которого еще никогда не знала страна».

Экономические показатели подтверждали общее впечатление. Валовой национальный продукт в 1914 году достигал 40 миллиардов долларов, в 1919-м — 78,9 миллиарда, а в 1929-м — 104,4 миллиарда (цифры не учитывают инфляцию во время и после Первой мировой войны). Но если сравнивать с курсом доллара в 1929 году, то валовой национальный продукт на душу населения подскочил с 632 до 710 долларов, затем до 857 долларов, тогда как в начале века составлял в среднем около 500 долларов.[21]

Еще более интересный факт — изменилось распределение активного населения: меньше стало рабочих в первичном секторе экономики, в сырьевых отраслях, а во вторичном, в перерабатывающей промышленности, напротив, увеличилось число работающих в сфере услуг, что стало с этих пор характерно для американского общества. Подобное изменение не помешало повышению производительности труда. Напротив. Между 1919 и 1925 годами производительность возросла на 15 процентов на транспорте, на 18 процентов в аграрном секторе, на 33 процента в шахтах, на 40 процентов в промышленности. Если принять производительность труда в промышленности в 1919 году за 100, то ее индекс вырос до 126,7 в 1923 году, 138,3 — в 1925 году, 139,3-в 1927 годуй 153,1 в 1929 году» Тогда как китаец производил «единицу труда», русский производил 2,5, японец — 3,5, француз — 8,25, немец — 12, англичанин — 18, а американец — 30. Это обусловлено не только ускорением ритма работы в Америке, но и промышленной революцией нового типа.

Одно из объяснений этому явлению дал Андре Зигфрид в блестящем исследовании, написанном в 1927 году: «Предприятия, производящие массовую продукцию, имеющие современное оборудование и умелую организацию труда, могут, несмотря на высокие зарплаты, реализовать продукцию по достаточно низкой цене, преодолевая конкуренцию и даже экспортируя на мировой рынок Они не нуждаются в «защитном тарифе», их подлинная защита против международной конкуренции заложена в организации и условиях труда, которыми не обладает Европа: обилие сырья и необходимых капиталовложений, обширный унифицированный рынок, позволяющий стандартизированное производство, что обеспечивает экономию».[22] Почти исчерпывающее объяснение.

Автор забыл упомянуть потребление электроэнергии. На долю США приходились половина мирового потребления энергии, две трети угля, семь десятых бензина, треть гидроэнергии. Количество энергии, приходящейся на каждого американца в 1923 году, было в три раза больше, чем на француза, в тринадцать раз больше, чем на японца, в девяносто раз больше, чем на обитателя британской Индии. Производство электроэнергии возросло втрое за десять лет, и в то же время была увеличена добыча газа на 50 процентов. Стоит ли тогда удивляться тому, что четыре пятых американских домов были оборудованы электрическими приборами, а на заводах все шире использовали электроэнергию? Конечно, уголь продолжал оставаться главным источником энергии, но его доля снижалась. В 1900 году, например, он составлял 89 процентов общих источников энергии; в 1930-м — 63,4 процента. Что касается бензина, то его потребление возросло с 4,7 процента до 23,5 процента. В то же время добыча угля возросла вдвое. Как видим, энергии в США было достаточно.

Массовая продукция

Фредерик У.Тейлор[23] мог бы торжествовать. Его идеи методов работы, высказанные в конце XIX века, уже использовались ранее, но в двадцатых годах начала распространяться настоящая «тейлоризация», ставшая обязательным предметом изучения в школах бизнеса и управления производством. Решающую роль сыграло внедрение в производство сборочных конвейеров.