Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага - Максим Свириденков

Отмечу, «Ил-4» бомбовую нагрузку брал хорошую. В люках всегда десять соток, а это уже тонна! В люки мы обычно грузили или зажигалки, или фугасные бомбы. А на внешней подвеске бомбардировщика еще располагалось три замка, куда можно было прицепить и двухсотпятидесятки, и пятисотки. Иногда на внешнюю подвеску нам вешали РРАБы (ротативно-рассеивающие авиационные бомбы). На вид это была плохо обтекаемая бочка, разрезанная пополам. На хвосте у нее мощное оперение под большим углом к линии полета, лопасти пристегнуты к корпусу специальным тросиком. В «бочку» эту загружали мелкие зажигательные или осколочные бомбы: 144 штуки ФАБ-2,5 или 36 ФАБ-10. Перед вылетом, как правило, механики-оружейники зубилом наполовину рассекали обручи, которые сдерживали половинки корпуса РРАБ. Благодаря этому бомба легче раскрывалась в полете. Механизм был такой: при бомбометании с оперения РРАБа тросик выдергивается, и раскрываются лопасти. Бомба раскручивается и набирает такую скорость, что лопаются обручи. В результате ФАБы высыпаются. И знаете, ничего не было лучше против зенитных батарей. Сбросишь такую бомбу, и половина зенитчиков перебита! Мы РРАБы в течение войны сбрасывали на Красное Село под Ленинградом, на Дебрецен в Венгрии и на некоторые другие цели. Но, признаться, не часто это было. У нас летчики не очень любили РРАБы. Маневренность самолета существенно понижалась с такими «бочками». Да и результатов бомбардировки с высоты 3000 метров было не видно. Ведь что разглядишь, когда крохотные ФАБы «пшикают» на земле?

Но вернусь к нашим событиям. Наверняка интересно, что я чувствовал перед своим первым вылетом и во время него. Страха у меня тогда никакого не было, а, наоборот, кровь переполнял эдакий гусарский восторг, что наконец-то свершилось. Мы так воспитывались, да и войну представляли не совсем такой, какая она есть. Более того, и второй, и третий боевые вылеты мы делали с таким же настроем. Осознанность только потом, с опытом, пришла.

Нашей бесстрашности способствовала и удачливость. Мой штурман Аркаша во время того вылета сразу разглядел уходящую в лес дорогу и предположил, что немецкие бронетранспортеры или танки наверняка ею воспользовались. Я согласился со справедливостью такого предположения, и мы выложили нашу серию аккурат вдоль этой дороги. Результат превзошел наши ожидания: прогремел сильнейший взрыв, который доказывал, что наши бомбы угодили в серьезное скопление фашистской техники. Происшедшее видели многие наши экипажи: так что взрыв этот был записан именно на нас, и по возвращении на аэродром бывалые летчики нас очень хвалили, хотя и призывали к тому, чтобы первые успехи не вскружили голову.

Мы старались следовать этому совету, ведь давали его очень грамотные люди. Негласное шефство над новичками, пришедшими в эскадрилью, взял на себя заместитель комэска Владимир Дмитриевич Иконников (впоследствии мы подружились, и он стал для меня просто Володей). Этот замечательный летчик на тот момент имел на своем счету уже более ста боевых вылетов и многие награды. Как было не прислушаться к словам такого человека?

Тем более что расслабляться, «упиваясь собственным героизмом», действительно было некогда. Когда мы после вылета вернулись домой, техники сразу объявили еще на аэродроме: «На отдых особо не настраивайтесь! Нам приказали готовить самолеты на второй вылет!» Конечно, для молодых экипажей это было неожиданностью. Мы ведь только что три с половиной часа пролетали.

Приходим на КП, а там уже официально говорят: «Будет второй вылет. Так что, пока техники осмотрят самолеты и подвесят бомбы, отдохните немного, а потом снова в бой, защищать Родину!» В результате получилось, что мы в ту ночь больше восьми часов в воздухе пробыли. Однако надо сказать, что впоследствии подобное случалось неоднократно, когда мы делали по два вылета за ночь. Для авиации дальнего действия это, пожалуй, много: у нас каждый вылет в войну длился до шести-восьми часов, а еще ведь нужно было время, чтобы доложить о результатах, подготовить самолет, подвесить новые бомбы, поужинать. Впрочем, и результаты оказывались налицо. В обоих вылетах серии бомб нашего полка ложились очень кучно, вызывая пожары и мощные взрывы. На весьма ограниченную площадь было сброшено огромное количество фугасных бомб, и среди них немало было тяжелых ФАБ-250 и ФАБ-500. Мой штурман не оплошал и во время второго вылета. Помню, он мне говорит: «Командир, доверни вправо градуса три… Так, так, сейчас, еще, мы вдоль дороги всю серию опустим!» Понравилось ему, видно, по лесным дорогам бомбы сбрасывать. И вот уже Аркашка кричит: «Сбросил!» А я и сам по запаху это чувствую. Когда начинают срабатывать пиропатроны, то сразу ощущается кисленький запах пироксилина и толчок оттого, что бомбы пошли. Я отвернул в сторону, чтоб и мне результат был виден. И в этот момент снизу так рвануло, что осветило все кругом. Я довольно спросил: «Аркаша, твоя работа?» Он говорит: «Моя!» Когда мы пришли домой, то и другие экипажи это подтвердили, и в боевом журнале нашего полка записали, что экипаж Касаткина взорвал полевой склад боеприпасов танковой дивизии.

Тогда все наши экипажи от души отбомбились. Неудивительно, что ни в запланированные семь часов утра, ни в восемь немецкого наступления не началось. А в девять часов в наступление пошел уже сам Еременко. Он взял Духовщину, Ярцево и развернулся на Смоленск. К тому времени стало понятно, почему не пошли в атаку немцы: большая часть их танков была уничтожена, в лесах были горы трупов гитлеровских солдат и офицеров.

В дальнейшем мы сопровождали Еременко до самого Смоленска. Вслед за Копыревщиной я летал бомбить эшелоны на Рудню, Витебск, Борисов, Крупки, Идрицу, Городок, Оршу, Лиозно, Полоцк и многие другие станции. Наша задача состояла в том, чтобы с воздуха отсекать фашистские резервы. Немцы тогда как раз очень оперативно начали снимать войска с западных фронтов и направлять их на вышеперечисленные железнодорожные узлы, чтобы оттуда бросить под Смоленск. Ох, отвел я тогда душу, уничтожая фашистов! Довелось однажды в тот период бомбить и немецкий аэродром Балбасово, что под Оршей. Наш полк там практически живого места не оставил. Уже после войны, когда мне доводилось туда летать, я все спрашивал: «Где ж тут мои воронки, посмотреть бы!»

Но основной целью, повторюсь, были железнодорожные узлы. Только в район Духовщины я летал около десяти раз. И, что еще характерно, что сначала мы бомбили крупные станции, такие как Орша, Витебск, Полоцк. Потом поступили разведданные, — что немцы теперь разгружают технику и солдат на более мелких узлах, и мы уже стали бомбить Рудню, Демидов, Лиозно, Крупки. Тогда фашисты придумали новую хитрость: начали разгружаться на совсем маленьких станциях, соседних с той же Рудней или Лиозно. Так моему экипажу даже довелось бомбить полустанок Лосьведу.