Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага - Максим Свириденков

А уж если ты прозеваешь, то самолет поворачивает быстрей и быстрей, в результате можно или шасси подломить, или покрышки снести, или, в лучшем случае, выкатиться на запасную полосу. Пока мы обучались, у нас очень многие выкатывались, но потом привыкли. Тем более что, по большому счету, ильюшинский самолет был довольно послушный. Если отрегулировать его триммерами, то в воздухе даже можно бросить управление и все равно лететь прямо. Конечно, это удавалось, только когда никто по самолету не ходил, не шатал его без необходимости и воздушных ям не было.

Неумолимо надвигалась вторая военная зима, а мы по-прежнему обитали в палатках. Но вот утром на построении объявили о предстоящем сооружении громадной землянки на двести человек. За две недели, работая в две смены, мы построили и землянку, и печки, и четырехрядные в два яруса нары, так что новоселье справили до морозов.

Когда выпал снег, пришлось прекратить полеты на колесах и осваивать лыжи. Для этого с самолетов сняли складывающийся подкос шасси с цилиндром подъема и выпуска, заглушили систему и поставили жесткую ферму, исключающую складывание шасси. Полеты на лыжах мы освоили быстро, но пришлось в стартовый наряд вводить новую должность, не предусмотренную никакими уставами и наставлениями. Дело в том, что после буквально минутной стоянки лыжи настолько примерзали к снегу, что мощности двигателей не хватало, чтобы сдвинуть самолет с места. Вот тут и появлялся «молотобоец» с большущим деревянным молотом, обшитым резиной, ударял сбоку по носку лыжи, и самолет срывался с места.

В полетах был один не очень приятный момент. Кабина штурмана в «ДБ-3Б» («моссельпром», как мы ее называли) с обеих сторон и сверху для лучшего обзора имела многочисленные плексигласовые окна, но в процессе эксплуатации многие из них были разбиты и заделаны обычной фанерой. А между рамкой и листами фанеры, естественно, были щели. Что из этого получалось? За время полета и штурмана, и летчика (перегородка между нашими кабинами отсутствовала) сильно продувало. Хорошо мы хоть меховые маски надевали, а то бы у нас у всех были обмороженные лица. Впрочем, разве кто-из нас об этом беспокоился? Мы спешили на фронт! Мысли только об этом! В самом начале усиленно тренировались делать обычный полет по кругу: взлет, посадку, горизонтальный полет и т. д. Потом уже стали учиться, как на заданный курс выходить. И это нам было легко, ведь уже умели делать то же самое на другом самолете. А вот когда начали летать в закрытой кабине, ориентируясь только по приборам, тут уж разницу почувствовали. Однако за зиму мы все весьма неплохо освоили и такой вид полетов, так что теперь могли вплотную учиться выполнять ночные задания.

Весна на время прекратила нашу летную практику, и пока не высохли взлетно-посадочная полоса и стоянки, мы даже не ходили на аэродром, а усиленно штудировали конструкцию и особенности очередного самолета — теперь уже «Ил-4».

Как только летное, поле стало пригодным к полетам, прилетели и долгожданные «Ильюшины-4». Мы приступили к освоению и изучению кабин самолетов и нового оборудования. А еще нас исключительно обрадовало то, что совершенно для нас неожиданно из тыловых училищ прибыли штурманы, радисты и воздушные стрелки, и начали формироваться экипажи.

Отныне все полеты проходили только в составе штатного экипажа, и здесь мне очень повезло. Наша четверка получилась очень дружной, прекрасно знающей свое дело. Штурманом был Аркадий Васильевич Черкашин, стрелком-радистом Иван Дмитриевич Корнеев, воздушным стрелком кинжального пулемета Георгий Белых. Каждый из нас был готов прийти на помощь другу, словом, один за всех и все за одного!

«Ил-4» нам всем очень нравился. В нем ведь была широкая кабина с хорошим обзором, значительно упрощенная система запуска, полное отсутствие перекидных и перекрывных кранов, радиополукомпас «Чайка», крупнокалиберный пулемет на турели у стрелка-радиста, значительно изменена штурманская кабина. Все это делало самолет более современным и удобным. А то ведь в «ДБ-3А», «ДБ-3Б» кабина была очень узкая, да еще с откидной крышкой, из-за которой, чтобы влезть в кабину, надо было откидывать борт. А это очень неудобно, и обзор в результате никуда не годный, видимость отвратительная!

Переучивание и полеты на новом самолете не вызвали никаких трудностей. Вскоре мы начали осваивать ночные полеты и перешли к самому важному этапу переучивания: к длительным ночным маршрутам с обязательным бомбометанием на полигоне. Экипажи готовились индивидуально, никто отстающих не ждал. Поэтому небольшая группа вырвалась вперед, в том числе и наш экипаж. Мы сдали зачеты по всем видам подготовки. Последнее зачетное упражнение заключалось в том, чтобы провести в воздухе шесть часов, отбомбиться на полигоне и летать потом еще два часа. Каждый из нас волновался, но когда мы вернулись, командир нам сказал: «Молодцы, так и будете воевать!» И мы были уверены, что очень скоро станем героями. Война хоть и шла уже долго, но мыто ее до сих пор не нюхали, не видели толком. Глупая романтика в голове была. Куда она потом так быстро делась?

Глава четвертая

По пути на фронт

В начале июня 1943 года из Москвы прибыл транспортный «Ли-2». Нам, новоиспеченным старшим сержантам, зачитали приказ, выдали документы, и на следующий день четыре экипажа — Миши Юмашева, Даниила Сиволобова, Саши Леонтьева и мой — вылетели в Москву, в штаб дальней авиации. Приземлились мы на центральном аэродроме на Ленинградском проспекте. Взлетная полоса тянулась по печально знаменитому Ходынскому полю. А напротив возвышалась академия имени Жуковского, в ней тогда и располагался наш штаб. Мы из самолета вылезли, перешли Ленинградское шоссе с чемоданами в руках и сразу очутились в штабе дальней авиации. Оформили нас быстро. Нам очень повезло, все четыре экипажа получили назначение в одну часть: в 455-й авиаполк 48-й авиадивизии дальней авиации, располагавшийся на аэродроме Туношное, в десяти километрах южнее Ярославля, на самом берегу Волги.

Однако нам в штабе сказали: «Поторопитесь, поезд на Ярославль отходит через два часа!» И мы все с рюкзаками и чемоданами поспешили на Ярославский вокзал. В метро, несмотря на войну, было многолюдно, хотя и не настолько, как в мирное время. Оказавшись в дребезжащем вагоне, я смог наконец отдышаться. О чем-то разговаривать не было сил. Мы с друзьями просто улыбались друг другу, на седьмом небе оттого, что все-таки едем на фронт. И порой мне казалось, что наш вагон не несется, а как-то уж очень медленно тянется по темному тоннелю.

Но вот и нужная станция. Из электрички мы буквально пулей полетели на вокзал: так боялись опоздать на поезд. Выяснили, на какую нам платформу. Оказалось, нужный состав, который шел на Архангельск через Ярославль, как раз только прибыл. В результате мы очутились возле вагона одними из первых.