В доме веселья - Эдит Уортон

Все это казалось ей таким далеким теперь! Эти мечты были едва ли не более бесплодными и детскими, чем ее младенческие грезы о французской ходячей кукле с настоящими волосами. Неужели прошло только десять лет с тех пор, как ее воображение разрывалось между английским аристократом и итальянским князем? Ее память неустанно воспроизводила этот неприятный отрезок времени…

После двух лет голодного скитания миссис Барт умерла — она скончалась от глубокого отвращения к жизни. Ей, презиравшей убожество, суждено было стать убогой. Все надежды на блестящую партию для Лили померкли в первый же год.

— Как кто-то может жениться на тебе, если тебя никто не видел? Но разве можно принимать кого-то в этой дыре? — таков был рефрен ее бесконечных ламентаций, а последний материнский наказ Лили звучал так: во что бы то ни стало избавиться от убожества. — Не дай ему вцепиться в тебя и утащить на дно. Борись изо всех сил — ты молода, ты сможешь.

Она умерла во время одного из недолгих приездов в Нью-Йорк, и Лили мгновенно оказалась в центре внимания семейного совета, организованного состоятельными родственниками, которых ее учили презирать за свинский образ жизни. Похоже, родня была в курсе того, какие чувства на их счет Лили впитывала с молоком матери, поскольку никто не выказывал горячего желания взять Лили в компаньонки. Вопрос чуть было не повис в воздухе, но миссис Пенистон со вздохом объявила: «Что ж, возьму ее к себе на годик».

Все удивились, но скрыли это, опасаясь, что миссис Пенистон вдруг передумает.

Вдовая миссис Пенистон приходилась сестрой покойному мистеру Барту и была отнюдь не самой богатой из членов семейного совета, однако у тех все равно нашлась куча причин, по которым Провидению было угодно, чтобы именно миссис Пенистон взяла на себя заботу о Лили. Во-первых, она была одинока, и юная компаньонка скрасила бы ее одиночество. К тому же она путешествовала время от времени, а Лили были знакомы чужие обычаи — что, впрочем, считалось скорее недостатком и осуждалось более консервативной родней, — однако тете бы это пригодилось. Но, по правде говоря, не эти резоны руководили миссис Пенистон. Она взяла девушку к себе просто потому, что никто другой этого не сделал бы, и еще потому, что ей была свойственна совестливость, которая мешала открыто проявлять эгоизм, хотя это никак не касалось частных слабостей. На необитаемом острове миссис Пенистон ни за что не совершила бы такого подвига, но на глазах у всего своего маленького мирка она получила от этого определенное удовольствие.

Ее бескорыстие было по праву вознаграждено, и она обрела покладистую компаньонку в лице своей племянницы. Она ожидала, что Лили окажется упрямой, требовательной «иностранкой», потому что даже миссис Пенистон, которая бывала за границей, обладала фамильной неприязнью к «иностранщине». Однако девушка проявила такую гибкость, которую ум более проницательный, чем у ее тети, сразу бы счел куда более сомнительной, чем открытая юношеская самовлюбленность. Неудачи сделали Лили податливой, вместо того чтобы ожесточить, а мягкую субстанцию труднее разбить.

Впрочем, миссис Пенистон ничего не потеряла от умения племянницы подлаживаться. Лили и в голову не приходило воспользоваться тетиной добротой. Она была искренне благодарна за предложенное ей пристанище: в богатом внутреннем убранстве дома миссис Пенистон, по крайней мере, не бросалось в глаза убожество. Однако это свойство умеет маскироваться, и вскоре Лили обнаружила, что в дорогой повседневной жизни тети его столько же, сколько во временном быту грошового европейского пансиона.

Миссис Пенистон была из тех эпизодических личностей, которые просто плывут косяками по течению жизни. Невозможно было представить ее сосредоточенной на каком-нибудь занятии. Самое яркое в ней было то, что ее бабушка происходила из рода Ван Олстин. Принадлежность к этой сытой и трудолюбивой породе обитателей старого Нью-Йорка проявлялась в кристальной чистоте гостиной миссис Пенистон, в безупречности ее кухни. Она была из тех старых обитателей Нью-Йорка, которые почти всегда только и делали, что хорошо жили и дорого одевались, и миссис Пенистон исправно исполняла свои наследственные обязанности. Она всегда лишь наблюдала жизнь, и ее разум был похож на одно из тех маленьких зеркал, которые ее голландские предки приспосабливали на окнах верхних этажей, чтобы из непроницаемой глубины домашнего уюта видеть, что происходит на улице.

У миссис Пенистон было поместье в Нью-Джерси, но она перестала туда ездить после кончины мужа — события весьма давнего, всплывавшего только как переломный момент в ее личных воспоминаниях, составлявших основу всех ее бесед. Она дотошно помнила все даты и могла точно сказать, когда именно повесили новые шторы в гостиной — до или после того, как мистер Пенистон заболел в последний раз.

Миссис Пенистон считала, что в деревне одиноко, что там слишком много деревьев, и втайне чуточку боялась встретиться с быком. Дабы оградить себя от таких неожиданностей, она частенько выезжала в более людные места у воды, снимала дом и созерцала жизнь сквозь матовые стекла веранды. Вверив себя заботам такой опекунши, Лили вскоре поняла, что единственное, на что она может рассчитывать, — это удовольствие от хорошей еды и дорогой одежды, и хотя Лили ценила и то и другое, она охотно обменяла бы все это на умение миссис Барт использовать предоставленные возможности. Она вздыхала всякий раз, думая о том, что совершила бы мать с ее неистовой энергией, обладай она ресурсами миссис Пенистон. Лили и сама была очень активной особой, но ее энергию сдерживала необходимость приспосабливаться к тетиным привычкам. Она понимала, что всеми силами должна сохранить добрые отношения с миссис Пенистон до тех пор, пока, как выразилась бы миссис Барт, сама не встанет на ноги. Лили не собиралась снова вести кочевую жизнь бедной родственницы, и потому ей пришлось в какой-то мере освоить пассивный образ жизни своей благодетельницы. Поначалу она наивно полагала, что без труда вовлечет тетю в водоворот собственных дел, но тщетно: тетя проявила стойкое сопротивление усилиям племянницы. Пытаться вовлечь тетю в активную жизнь — все равно что двигать тяжелый шкаф, привинченный к паркету. Разумеется, тетя не считала, что Лили тоже должна вести абсолютно неподвижную жизнь: она, как и все американские опекуны, снисходительно потакала юношеской непоседливости.

Потакала она и другим склонностям племянницы. Ей казалось совершенно естественным, что Лили все деньги тратит на наряды, и к скудному содержанию девушки она время от времени добавляла «щедрые подарки», предназначенные для тех же нужд. Лили, будучи весьма практичной девушкой, предпочла бы постоянное пособие, но миссис Пенистон любила периодические проявления признательности, вызванные неожиданными чеками, и, видимо, была достаточно проницательна, чтобы таким образом поддерживать в душе племянницы неугасающее чувство зависимости.

На этом миссис Пенистон считала свой долг исполненным. Она просто стояла в стороне, предоставив Лили самой себе. Сначала Лили принимала это с искренней самоуверенностью, потом уверенности поубавилось, а сейчас она чувствовала, что отчаянно ищет точку опоры в этом мире, который еще так недавно казался принадлежащим ей по праву. Как это произошло, она не знала. Порой Лили думала, что во всем виновата бездеятельность миссис Пенистон. Или, может, сама она чересчур энергична? Не слишком ли явно она стремится к победе? Может быть, ей не хватает терпения, гибкости, скрытности? Девушки более молодые и податливые десятками выскакивали замуж, а ей уже двадцать девять, и она все еще мисс Барт.

У Лили начались вспышки гнева на судьбу, она страстно желала сойти с дистанции в этой гонке и жить самостоятельно, зависеть только от себя. Но что за жизнь ожидала ее в таком случае? У нее едва хватало денег, чтобы заплатить портнихе по счету да разделаться с карточными долгами, и ни одно из тех поверхностных и пестрых увлечений, которые она величала «своими вкусами», не было настолько сильным, чтобы сделать осмысленной ее жизнь во мраке. Ах, нет! Она была слишком умна, чтобы лгать себе самой. Так же сильно, как и ее мать, Лили ненавидела убожество, и до последнего дыхания она будет сопротивляться ему, снова и снова карабкаясь вверх, выныривая из пучины, пока не достигнет сияющего чертога успеха, стены которого слишком скользкие, чтобы на них удержаться.

Глава 4

Утром Лили нашла на подносе с завтраком записку от хозяйки дома.

«Драгоценная Лили, если для тебя не будет слишком обременительным сойти вниз к десяти, не могла бы ты заглянуть ко мне в кабинет и помочь в одном скучном дельце?»

Лили смахнула записку на пол и со вздохом рухнула на подушку. Ей будет слишком обременительно сойти вниз к десяти — в Белломонте это было все равно что встать с первыми лучами солнца, — и она слишком хорошо знала, какое именно «скучное дельце» ее ожидает. Хозяйскую секретаршу мисс Прагг срочно вызвали куда-то, и теперь некому писать записки и заполнять карточки для обеденного стола, отыскивать потерянные адреса и выполнять прочую светскую рутину. Подразумевалось, что мисс Барт должна срочно заполнить лакуну, и обычно она безропотно признавала свои обязанности.