В доме веселья - Эдит Уортон

В центре стола, между истекающими сиропом глазированными каштанами и вишнями в сахаре, возвышалась пирамида из роз сорта «американская красавица». Розы держали головки так же величественно, как и миссис Барт, но малиновые лепестки их потемнели, стали развратно-лиловыми. Их присутствие на столе беспокоило тонкий вкус Лили.

— Мама, а я-то думала, что мы можем позволить к обеду свежие цветы, — сказала Лили укоризненно. — Всего несколько нарциссов или ландыши.

Миссис Барт внимательно посмотрела на Лили. Материнская привередливость касалась только других людей, и ей было абсолютно безразлично, как выглядит их обеденный стол, если за ним сидели только члены семьи. Но ее позабавила невинность дочери.

— Ландыши в это время года стоят по два доллара за дюжину, — невозмутимо заметила мать.

На дочь это не произвело впечатления: цены деньгам она не знала.

— Чтобы заполнить эту вазу, надо всего-то шесть дюжин, — настаивала она.

— Шесть дюжин чего? — раздался в дверях голос отца.

Мать и дочь удивились; хоть это и была суббота, они не ждали, что отец появится за столом. Но обеим было мало дела до этого, и объяснений не потребовалось.

Мистер Барт опустился на стул и безразлично уставился в тарелку с куском лосося в желе, которую поставил перед ним слуга.

— Я просто сказала, — начала Лили, — что терпеть не могу увядших цветов на столе. А мама говорит, что букет ландышей будет стоить всего около двенадцати долларов. Можно, я велю сказать цветочнику, чтобы каждый день присылал нам цветы?

Она доверчиво наклонилась к отцу. Отец почти ни в чем ей не отказывал, и мать частенько подсылала дочь к нему, когда ее собственные попытки терпели фиаско.

Мистер Барт сидел неподвижно, по-прежнему не сводя глаз с тарелки, его нижняя челюсть отвисла, он казался бледнее обычного, растрепанные тонкие волосы свисали на лоб. Внезапно он посмотрел на дочь и засмеялся. Этот смех был так странен, что Лили покраснела: она не любила выглядеть глупо, но, видимо, отцу ее просьба показалась почему-то смешной. Наверное, он решил, что глупо с ее стороны беспокоить его по таким пустякам.

— Двенадцать долларов! Двенадцать долларов в день на цветочки? О, разумеется, доченька, закажи сразу на тысячу двести долларов! — хохотал отец.

Миссис Барт бросила на него быстрый взгляд.

— Можете идти, Полворт, я позвоню, когда вы мне понадобитесь, — сказала она дворецкому.

Дворецкий поставил остатки заливного на буфетную полку и удалился, излучая молчаливое неодобрение.

— Что такое, Хадсон? Ты заболел? — сурово спросила миссис Бартон.

Она не терпела сцен, если только они не устроены ею самой, и для нее было дикостью, что ее супруг позволил себе устроить спектакль перед слугами.

— Ты болен? — повторила она требовательно.

— Болен? Нет, я разорен, — ответил он.

Лили испуганно ахнула, а миссис Барт вскочила.

— Разорен? — закричала она, но мгновенно овладела собой и спокойно повернулась к Лили. — Прикрой-ка дверь буфетной.

Лили послушно вышла, а когда вернулась, ее отец сидел, поставив локти на стол и поникнув головой над тарелкой с лососем.

Миссис Барт высилась над ним с белым лицом, отчего ее волосы казались неестественно желтыми. И взгляд у нее был соответствующий. Выглядела она ужасно, а в голосе звучало какое-то пугающее веселье.

— Твоему отцу нездоровится, он сам не знает, что говорит. Ничего страшного, но лучше иди к себе. И слугам — ни слова, — прибавила она.

Лили подчинилась. Она всегда подчинялась, если мать говорила таким голосом. Слова матери не обманули ее: она сразу поняла, что они разорены. Потом, когда опустился мрак, ужасная правда заслонила даже медленную и мучительную смерть отца. Для жены он больше ничего не значил: он перестал существовать, как только прекратил выполнять свои функции, и она отбывала повинность у его кровати с видом путешественника, сидящего на чемоданах. Чувства Лили были нежнее: она жалела его, жалела испуганно и беспомощно. Но то, что он был почти всегда не в себе, когда она прокрадывалась к нему в комнату, и его взгляд не задерживался на ней подолгу, делало отца еще более чужим, чем во времена ее младенчества, когда он возвращался домой после наступления темноты. Она всегда видела его будто сквозь дымку. Сначала это была дрема, позже — отчуждение и равнодушие, а нынче туман сгустился до того, что отец был уже почти неразличим за его пеленой. Если бы Лили хоть немного умела ухаживать за ним или могла бы обменяться с ним парой тех особенных слов, о которых столько читала в романах, наверное, в ней проснулся бы дочерний инстинкт. Но она, так и не найдя способа выразить свое сострадание, оставалась неподвижным наблюдателем, тогда как мать мрачно и неустанно выражала обиду. Каждое ее движение, каждый взгляд словно упрекали: «Сейчас тебе жалко его, посмотрим, что будет, когда ты поймешь, что он с нами сделал!»

Когда отец умер, Лили почувствовала облегчение.

А потом настала долгая зима. Денег осталось совсем мало, но для миссис Барт это было хуже, чем ничего, — какая насмешка над ее правами! Какой смысл жить, если приходится жить как свинья? Она погрузилась в жестокую апатию, в состояние бездеятельного гнева на судьбу. И куда только девалась ее хваленая предприимчивость! Или, может быть, отныне она считала недостойным проявлять ее? Хорошо быть «прекрасным организатором», когда при этом удается содержать собственный экипаж, но, когда ты вынужден идти пешком, все твои усилия и умения ни к чему.

Лили с матерью скитались теперь с места на место, подолгу гостя у родни, чей образ жизни миссис Барт критиковала, а родня в свою очередь недоумевала, зачем миссис Барт позволяет Лили, у которой нет никаких жизненных перспектив, завтракать в постели. В Европе они прозябали в дешевых ночлежках, где миссис Барт отчаянно сторонилась скудных чаепитий своих товарищей по несчастью. Особенно тщательно она избегала встреч со старыми друзьями и тех мест, где ей прежде сопутствовал успех. Бедность для нее символизировала признание того, как низко она пала, и была равносильна бесчестию.

Лишь одна мысль была ей отрадой — мысль о том, как прекрасна Лили. Она созерцала красоту дочери с такой страстью, словно это было оружие, которое она медленно готовила для отмщения. Это было единственное, что осталось им в наследство, ядро, вокруг которого их жизни суждено возродиться. Она смотрела на Лили жадным взором, ревнивым, словно это было ее собственное сокровище, а дочь лишь хранила его до поры, поэтому мать старалась привить дочери чувство ответственности. В воображении она прослеживала судьбы других красавиц, указывая дочери, каких высот можно добиться, обладая подобным даром, и приводила примеры того, как можно ужасно ошибиться, проиграть, так и не получив желаемого; и виной тому, считала миссис Барт, только собственная глупость несчастных неудачниц. Конечно, она не отрицала пагубного влияния жестокой судьбы, ибо именно судьба виновата в ее собственном несчастье, но она яростно отвергала браки по любви; Лили воображала, что именно таким был брак матери с отцом, однако миссис Барт часто уверяла, что ее якобы «уговорили», не уточняя, кто именно.

Обилие и притягательность открывшихся перед ней возможностей должным образом впечатлили Лили. И ей стало легче выносить нынешнее убогое бытье, осознавая свое высокое предназначение. Для менее блестящего ума откровения миссис Барт были бы губительными, однако Лили понимала, что красота — это лишь сырая глина в руках мастера и для успеха нужно обладать и другими талантами. Она знала, что малейшее проявление высокомерия — это утонченная форма той самой глупости, которую так осуждала мать, и в скором времени Лили усвоила, что красавица должна быть куда более тактичной, чем обладательница заурядной внешности.

Ее честолюбие не было столь грубым, как амбиции ее матери. Леди часто жаловалась, что в молодости, до того как он стал слишком уставать, ее супруг тратил время попусту на занятие, которое миссис Барт неопределенно именовала «чтением стишков». А после его смерти среди вещей, отправленных на аукцион, оказалось десятка два убогих томов, которые боролись за выживание среди старых ботинок и пыльных бутыльков из-под микстур на полках в гардеробной своего хозяина. И сентиментальная жилка Лили брала начало из этого самого источника, отчего ее весьма прозаические цели обретали идеалистический ореол. Ей приятно было считать, что красота — это благодать, которая даст ей возможность занять такое положение, чтобы нести в мир изящество и хороший вкус. Она любила картины и цветы, любила душещипательные романы и не могла отказаться от мысли, что подобные вкусы облагораживают ее жажду мирских благ. Разумеется, ей было бы недостаточно выйти замуж просто за богача, втайне она стыдилась грубой материнской страсти к деньгам. Лили предпочла бы английского аристократа с политическими амбициями и обширными поместьями, или, на худой конец, сгодился бы итальянский князь, обладатель замка в Апеннинах и наследственной резиденции в Ватикане. Недостижимое очаровывало ее, она любила воображать, как сторонится вульгарной толчеи Квиринала, жертвуя удовольствием ради сохранения вековых традиций…