Завихрение - Валерия Аальская

— Вот видишь, — грустно улыбнулся парень. — У меня нет оболочки, я выгляжу так, каким меня представляют. Я — это так, отпечаток души, незначительное завихрение в энергетическом поле… Я уже не живу и еще не мертв. Я так, существую.

— А ты хочешь… на ту сторону?..

Вик грустно кивнул.

— Это снова будет дорога. Не такая, какая была. Все равно это путь вперед — а я застрял на одной ступени…

— Не боишься?..

— Все лучше, чем оставаться здесь.

Мы посидели, помолчали, попили кофе.

За окном все ярче и ярче светило солнце. По улице уже бежали, шли, выступали первые прохожие, несколько мам с колясками самоотверженно оздоравливали грядущее поколение свежим воздухом.

А он вдруг заговорил — мертвым и безжизненным голосом.

— Ты просто не представляешь, как человек привязан к мелочам… Если при жизни он курил, пил, играл на гитаре, шлялся по бабам, а потом вдруг один удар — и все это тебе уже не доступно… порой кажется, что сходишь с ума. Что все, здесь только душа, а разума уже нет, он ушел, закончился. Все, конец. "The End", как пишут в фильмах, и никаких "to be continued". Окончен бал, погасли свечи, а ты… ты все еще здесь, в пустынном, безмолвном, безлюдном зале… И ты стоишь, совершенно один, в величии и пустоте, всеми забытый и брошенный, и так хочется схватить гитару и хотя бы ей что-нибудь проплакаться… а гитары нет. Даже сигарет нет. Ничего нет. Только ты, совершенно один, так, отпечаток, завихрение…

Он замолчал, и в комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина.

— У меня… — тихо, неуверенно сказал я, — у меня есть гитара. Вернее, была где-то. Дать тебе?..

Она у меня действительно была, гитара, мама очень хотела, что я играл. Мне это никогда особенно не нравилось, но расстраивать ее не хотелось, и я усердно ходил в музыкалку, хотя тянуло совсем в другую сторону…

— Да нет, не стоит, — отмахнулся Вик и пошарил по карманам — явно просто автоматически.

— Сигареты ищешь?.. — догадался я.

— Ага, — грустно кивнул Вик, снова впав в привычную апатию. — Привычка… Ладно, пойду я… полечу… упорхну… а, черт с этими синонимами…

Он снова махнул рукой и просочился в стену. Я не стал его окликать. На душе было тяжело и гадостно.

Я позавтракал в полной тишине. Барсик не появлялся.

Мне не хотелось оставаться в этой квартире, и я поспешил смыться "в магазин".

Некоторое время бесцельно бродил по улицам, заглядывая в лица прохожих и пытаясь себе представить, как все это было при Вике. Получалось плохо. Тогда здесь и города-то наверняка еще не было — так, маленький поселочек…

Ноги сами вынесли меня к магазину. Я пожал плечами, вошел. Прошел по рядам, купил баночку сметаны для Барсика — чисто автоматически. Уплатил и уже почти вышел, но передумал и вернулся к кассе.

— А дайте еще сигарет, — неожиданно сказал я толстой тетке за кассой из разряда боевых пенсионеров.

— Каких?.. — хмуро спросила тетка.

— Без разницы, — пожал плечами я. Вик нынешних марок наверняка не знает, а я сам не курю и в сигаретах не разбираюсь.

— И не жалко тебе себя, здоровье губить… а ведь молодой еще, жить и жить, а ты травишься… — недовольно пробурчала кассирша, но пачку протянула.

Я молча взял пачку, заплатил, засунул в пакет со сметаной и вышел из магазина.

По дороге зашел еще в канцелярию, купил нотную тетрадь и отправился обратно, домой.

Комната была пуста.

В квартире с немалым трудом нашел свою старую гитару, настроил, как сумел, положил на стол, устроил сверху нотную тетрадь, ручку и пачку сигарет. Налил в блюдце на кухне сметану. Оглядел все, включил свет и вышел.

Идти мне было решительно некуда. Надо было взять с собой ноутбук… хотя ни писать, ни играть в "WARCRAFT", ни просто раскладывать "Паука" совершенно не хотелось.

От нечего делать зашел к своим соседям спросить, как ведет себя стиралка.

Дверь снова открыла Настя — судя по всему, дома она была одна, — на этот раз, правда, без конспекта.

Я спросил, как машинка.

— Плохо, — грустно сказала Настя, мигом сделавшись очень похожей на Вика. — Кузя опять в нее вилку воткнул.

— И она опять не работает, — добавил я. — Посмотреть?..

— Ну… не знаю… как-то неудобно так вас загружать…

— Бросьте, я же сам предложил. К тому же я не работаю, и утром в понедельник мне делать абсолютно нечего, — это была не совсем правда, но возвращаться в квартиру совершенно не хотелось.

— А у меня сегодня библиотечный день, только благодаря этому мне удалось спасти свою блузку, — вздохнула Настя. — Проходите.

Я вошел, уже привычно сбросил босоножки, сразу двинулся на кухню.

Стиралка стояла в центре кухни, с вилкой во все том же месте, как будто бы я вчера ее не ремонтировал и не оттаскивал ее на место. Соблазнительно пахло какой-то выпечкой, судя по запаху — вкусной. На плите тушилась, почмафкивая, картошка с мясом.

В углу, прислоненная к углу, стояла гитара; на табуретке пристроились записи аккордов.

— Ты играешь?.. — удивленно спросил я. Я представлял Настю за пианино, но никак не с гитарой в руках.

— Ну… чуть-чуть… — смутилась девушка.

— А можешь мне что-нибудь сыграть, пока я стиралку разбираю?..

Настя кивнула, взяла в руки гитару, убрала нотные записи, устроилась на табурете, заиграла. Я сел перед стиралкой, залазя в уже знакомые внутренности.

Ну, если это "чуть-чуть", то я вообще полная бездарность, — отстраненно думал я. Может быть, с чисто музыкальной точки зрения, она врала и недоигрывала, но моего музыкального образования хватало лишь на то, чтобы определить: аккорды не слишком простые, и играет она в общем-то неплохо.

А за стеной вдруг завела свою грустную партию вторая гитара…

…Домой я вернулся только под вечер, после того, как меня, несмотря на то, что я отказывался, накормили полноценным ужином и влили в меня шесть огромных, почти бездонных, кружек чая.

На диване, с непривычно умиротворенным, почти счастливым лицом, спал Вик, в обнимку с гитарой. На столе перед ним лежала раскрытая нотная тетрадь — исписанная вдоль и поперек нотными значками, какими-то звездочками, фигурными скобками, номерами, римскими цифрами. Некоторые страницы были перечеркнуты целиком, а одна и вовсе вырвана; какая-то часть произведения и вовсе была записана на туалетной бумаге, местами изорванной и всей в чернильных кляксах.

Я хорошо знал это состояние — когда уже невозможно не писать…

Люди боятся Дара. Ненавидят. Обожают. Любят…

Или просто считают его неотъемлемой частью себя, как будто это — нудный внутренний голос…

Я не представляю свою жизнь без него — без этой льнущей, обнимающей руки теплоты… Без света лампы над столом, отражающегося на белоснежном листе бумаги перед тобой… Еще мгновение, и это будет уже не пустой лист, его заполонят бесконечные строчки кривых, одному тебе понятных символов…