999,9… Проба от дьявола - Юрий Гайдук

наступило в тот момент, когда наконец-то очередь дошла и до него. Омоновец ткнул его тупорылым носком ботинка под печень и уже с откровенной ненавистью в голосе скомандовал:

— Встать! Руки за голову!

Господи милостивый, как же Антону хотелось въехать кулаком с разворота в то самое место, где под черной полумаской бугрилась переносица. Чтобы этот беспредельщик с автоматом в руках сначала утробно хрюкнул, а потом завалился на пол, хлюпая кровью. Но об этом нельзя было даже думать, и Крымов почти автоматически выполнил приказание.

По его бокам, по ногам и карманам мгновенно прошлись цепкие, сильные пальцы, прощупывающие каждый сантиметр одежды, чуть дольше задержались в заднем кармане брюк, и в этот момент послышалось нечто похожее на одобрительный хрип, заставивший Крымова невольно насторожиться.

— Лейтенант, кажется, что-то есть.

Предчувствуя недоброе, Антон хотел было возмутиться, однако к ним тут же подскочили еще двое в масках, и один из них, как бы походя, ударил задержанного прикладом автомата промеж лопаток, гаркнув:

— Наручники!

Когда на его запястьях защелкнулись металлические браслеты, тот самый лейтенант приказал подойти поближе двум официантам и громогласно объявил, демонстрируя на вытянутой ладони четыре бумажных пакетика:

— Четыре пакета, в каждом из которых порошок белого цвета. Героин!

Это жесткое, как приговор, слово он произнес тоном, не допускающим возражений, и перед Крымовым явственно раскрылась вся пропасть его провала.

Четыре пакетика с героином, о котором безапелляционно заявил этот ублюдок в черной маске, — это более чем серьезный повод для возбуждения уголовного дела, и тот, кто его столь жестко подставил, добился своего. Хотелось бы только знать, кому он успел так сильно насолить в этом захолустье? Однако на этот вопрос ответа пока что не было, и Крымов, тяжело вздохнув, повернулся лицом к синюшной от наколок компании, что играла за колченогим столом в домино, миролюбиво перебрехиваясь при этом. Компания была небольшая, но явно сплоченная — всего лишь семь человек, и все они явно поимели не по одной ходке на зону. И этот факт не мог не насторожить Крымова.

По всем писаным и неписаным правилам его должны были бросить в камеру для первоходок, в крайнем случае — в смешанную. Но чтобы удостоиться чести находиться в подобной компании… За всем этим, включая и его задержание, точно что-то крылось, знать бы только что. Пытаясь сосредоточиться, он закрыл глаза, и в этот момент послышался раскатистый баритон:

— Ну что, брателло, оклемался малость? Тогда выползай на свет, знакомиться будем.

Крымов ушам своим не поверил. Даже не зная, кто он и что он, с ним говорили как с равным, и это внесло неожиданное успокоение. По крайней мере, хотя бы здесь не придется общаться с явными отморозками, которые шестерят перед авторитетами, но готовы замордовать до смерти более слабых первоходок. Спустив с нар ноги, он шевельнул плечами и сделал шаг к столику, от которого на него смотрели семь пар глаз без малейшего намека на враждебность. С чувством собственного достоинства поздоровался со всеми сразу, отдельно кивнул обладателю раскатистого баритона, на груди которого и на плечах места свободного не было от наколок, и только после этого, как бы извиняясь за свою оплошность, негромко произнес:

— Извиняйте, конечно, если чего не так, сам не свой был, когда браслеты накинули и помутозили малость.

— Всякое бывает, — хмыкнул обладатель баритона, — присаживайся, как говорится, в ногах правды нет. — И тут же повернулся мускулистым торсом к мосластому мужику, который, видимо, отвечал за чифир: — Ну, чего ждешь? А пока суть да дело, мы потолкуем малость, не возражаешь, надеюсь?

Последняя фраза относилась уже к Крымову.

— Можно и потолковать, с хорошими людьми всегда приятно разговор иметь.

— Вот и ладненько, — вновь хмыкнул обладатель баритона, прощупывая остренькими глазками напрочь седого новичка. — Тогда колись, кто таков да как в нашей хате оказался? Но главное, когда, где и на каких правах зону топтал?

И снова что-то заставило Крымова насторожиться. Пожалуй, слова относительно зоны. Ощущение было такое, будто этот камерный пахан уже все о нем знает, однако кое в чем все-таки сомневается и хотел бы, чтобы его сомнения развеял сам Крымов, то есть Седой. Впрочем, он мог и ошибаться.

Рассказывал не торопясь, четко следуя легенде, благодаря которой он провел несколько оперативных внедрений и получил лагерное погоняло Седой. Когда посчитал, что пора бы сокамерникам и честь знать, так же спокойно закончил:

— А вообще-то мать с отцом нарекли Антоном.

Замолчал и едва сдержался, чтобы не стрельнуть взглядом по камерному пахану, которого то Степаном величали, то Кошаком. Понимал, что сейчас ему важно сохранить свое лицо, вернее, лицо Седого, которого, видать, не зря бросили не в простую гостиницу[4], а к блатным.

— Складно говоришь, — подвел итог Кошак, краем глаза наблюдая, как «запарщик» взбивает чифир.

И вновь Крымов почувствовал какое-то уважение к своей персоне со стороны пахана. «Складно говоришь» — это не «складно поешь», как бы он сказал, если бы не поверил рассказанному. И в этом тоже была заявка на положительный сигнал на фоне того беспредела, который ему продемонстрировали в «Ласточке».

— М-да, говоришь складно, — повторил Кошак, повернувшись лицом к Крымову, — но это все слова, а подтвердить их кто-нибудь может?

— Да кто же их подтвердит здесь? Ежели только маляву на волю бросить.

— А ты расскажи, с кем по жизни шел, а мы уж сами покумекаем, что и кому бросить.

— Ну, хотя бы Балтазавр, кто-нибудь его знает?

— Балтазавра? — насторожился запарщик. — А ты-то откуда про него наслышан?

Крымов пожал плечами.

— Вы спрашиваете, с кем по жизни шел, я отвечаю. Балтазавр когда-то мне помог, а я ему ответил, должок платежом красен. А если спросишь где, то и на это отвечу. В городе Владимире.

Кошак стрельнул по запарщику вопросительным взглядом, мужик утвердительно кивнул шишковатой, наполовину облысевшей головой. Сходится, мол, все, в свое время Балтазавр действительно на Владимирской пересылке чалил.

— Если же тебе и этого мало, хотя Балтазавр мог бы на подобное недоверие и обидку личную кинуть, — повысил голос Крымов, — то из настоящих людей могу Черепа назвать, Бурята и еще человек десять, которые могли бы за меня слово сказать.

— Да, это серьезно, — согласился с ним Кошак.

И в этот момент его осадил тяжелый, простуженный голос:

— Все, Степан, причалили, не будем память Бурята ворошить, как, впрочем, и Черепа, пусть земля им будет пухом. Я их хорошо знал и могу слово держать, что бакланов и прочее фуфло подле себя они держать не стали бы. Так что самое время помянуть их добрым словом да