Интербригада - Глеб Сташков

– Ладно, – говорю, – ваше дело.

Я расплатился и вышел. Что за день…

День, впрочем, еще не кончился. Дома меня ждала явно возбужденная Настя. Нора получил огромный заказ: ввернуть националистический информпоток. Я слегка удивился. Насколько я помню, его зовут Марк Арон. Настя не увидела в этом ничего странного. Короче говоря, надо мочить кавказцев.

– Может, нам уже хватит мочить кавказцев?

В ответ я услышал, что я, разумеется, полный кретин и ничегошеньки в жизни не понимаю. Никто не предлагает мочить их по чердакам и сортирам. Мочить будем в информпространстве.

Настя явно освоила Норину лексику. Я поинтересовался, от кого заказ. Не от скинов же, откуда у них деньги.

Конечно, не от скинов. Я полный кретин. Заморочка явно гэбэшная: у входа стояли две «тойоты», и Настя видела номера.

Только гэбэшных заморочек нам не хватало.

– Ты все-таки полнейший кретин, – сказала Настя. – Они помогут нам избавиться от Жженого.

– Настя.

– Чего?

– Я не хочу ничего этого. Я устал. Я хочу жить с тобой, писать тексты и летом ездить в Турцию.

– Не получится.

Я знал ответ, но все-таки спросил:

– Почему?

– Во-первых, ты врешь. Во-вторых, я не собираюсь жить с тобой и ездить в Турцию. В-третьих, нам сейчас выбирать не приходится. Я, кстати, взяла у Норы деньги сразу за всю работу.

– Сколько?

– Сто пятьдесят тысяч.

– Так бы сразу и сказала. Это меняет дело.

Гурген получит свои деньги от нацзаказа Марка Арона. Я повеселел. Правда, ненадолго. Настя рассказала, что у Норы околачивался Пожрацкий. Она с ним долго болтала и даже ходила в ресторанчик. За его счет. Меня этот факт совсем не обрадовал.

– О чем же вы с ним говорили? О черкешенках, которых он трахал?

Мелко, старик, недостойно. А что делать?

– Гаврила – замечательный человек. Между прочим, он предложил мне работать вместе.

– Ты согласилась?

– Никак ты ревнуешь?

Да, да, старик. Быстрее говори: да.

– Нет, – сказал я.

– Успокойся, я не согласилась. Гонорар не выдержит двоих. Так что работать придется тебе.

Я рассказал про Жженого. Она пропустила мимо ушей, уверенная в гэбэшной крыше на «тойотах». Мне эта крыша показалась проблемной. Равно как и крыша Насти, которую явно сносило.

X

Наутро я встал и пошел в душ. Горячая струя билась об голову, приводя мысли в порядок. Ну что ж, национализм так национализм. Чем не тема для члена «Общества толерантности»?

Меня несло на крыльях вдохновения.

«Как писал замечательный поэт, гражданин и отец замечательных детей Сергей Михалков:

Нет, – сказали мы фашистам,Не допустит наш народ,Чтобы русский хлеб душистыйНазывался словом «брот».

Так же, как, добавим мы от себя, и чтобы сливочное масло называлось словом «бутер», – тоже не допустим. Ни в коем разе.

Наши деды, вставшие грудью на отпор немецко-фашистским полчищам, отстояли и Родину, и свободу, и честь, и совесть, и хлеб в традиционном написании этого слова, столь дорогого сердцу каждого русского человека.

Сегодня благодаря антинациональной политике власть предержащих нашим дедам порой не хватает на хлеб насущный, который, тем не менее, вовсю трескают нелегальные мигранты, от которых наши деды сносят унижения и оскорбления, после которых лишь скупая мужская слеза катится по седой щетине, столько пережившей на своем веку: и окопы Сталинграда в блокадном Ленинграде, и ужас сталинских лагерей, и кошмар десталинизации-кукурузизации, и гробовое молчание эпохи застоя, когда Алиевы, Кунаевы и Рашидовы… (Прим. 1. Дописать и поработать над стилем. Прим. 2. Или не работать? Вообще-то запредельный патриотизм предполагает полное незнание русского языка.) Неужто теперь мы позволим, чтобы русский хлеб душистый назывался словом «лаваш»? Чтобы за границей нас называли не Иванами и Наташами, а Гургенами и Зульфиями? Иван, не помнящий родства своего, превращается в Ахмета, который очень хорошо помнит, кто он и откуда, и всюду продвигает своих соплеменников – от высших государственных постов до ларька, которым он владеет. (Прим. Добавить логики.)»

Пора взять паузу. Что бы ни говорили просвещенные умы, мысль человеческая имеет границы, бред – беспределен.

Когда-то давно я лежал с фурункулезной ангиной в Боткинских бараках. Три недели в инфекционной больнице. Практически в тюрьме. Комната – две кровати и две тумбочки. Дверь в смежную комнату, где стоят унитаз и ванна. Выход в коридор запрещен. И сосед мне попался замечательный. Вырос в детдоме. Из детдома – на зону. С зоны – в Петербург и сразу в Боткинские бараки.

Сначала он вел себя прилично. Почти культурно. Потом взял у меня почитать книжку. «История Древнего Рима». На следующий день говорит:

– Никак не могу понять, кто был круче – Цезарь или Спартак?

Я учился на истфаке. Привык, что мне задают исторические вопросы. Хотя бы на экзаменах. Но тут… Я стал объяснять. Мол, с точки зрения физической силы Спартак, вероятно, был круче, поскольку Цезарь, судя по сохранившимся скульптурным фрагментам, был человеком достаточно хрупкого телосложения, но с точки зрения влияния на исторический процесс…

– Ты чего, крыса, – завопил сосед, – не можешь мужику по-человечески объяснить, кто был круче?

И добавил, что таких как я они на зоне зараз петушили.

Он схватил меня за грудки:

– Кто был круче?

– Цезарь.

– Или Спартак?

Моя голова болталась из стороны в сторону, но я понял, что ополоумевший придурок задает контрольный вопрос. Проверяет, искренен я или пытаюсь отделаться.

– Цезарь, – уверенно сказал я.

И все-таки он меня запрезирал. Заставлял играть с ним в дурака и очко. Нещадно обыгрывал. Интеллигенция в очередной раз уступила быдлу. Хорошо, что мы были не на зоне.

Метаморфозы в поведении моего дегенеративного соседа по палате объяснялись просто. «История Древнего Рима» вызвала в его девственном мозгу перегрузку. Оперативная память в два килобайта не справилась с крупным текстовым файлом.

У меня, предположим, мозгов побольше. Но ведь то, чем я занимаюсь, никакие мозги не выдержат. Или выдержат? Посмотрим.

Я продолжил. Надо подбросить фактов.

«Возьмем благословенную Англию. Туманный, так сказать, Альбион. Как вы думаете, какое самое популярное имя среди новорожденных на родине парламентаризма и Оскара Уайльда? Джон? Джек? Куда там! Были Джеки, да все вышли! По данным Британского национального офиса статистики, самое популярное имя – Мохаммед. Прекрасно, ничего не скажешь! Принц Уэльский Мохаммед ибн Хаттаб. Интересно, что бы сказали по этому поводу Джордж Гордон Байрон и Чарльз Диккенс?»

Они бы сказали, что я мудак. Однозначно.

«Перенесемся теперь через Ла-Манш (а что? ведь могут же некоторые переноситься куда захотят, ничтоже сумняшеся, без виз, регистраций и миграционных свидетельств) прямиком в Германию. Профессор Ральф Джордано написал президенту страны об опасности ислама. На благообразного профессора обрушился шквал критики. Его, узника фашистских концлагерей (Прим. Проверить, правда ли он узник. Чисто для себя. Если не узник, так будет узником), обвинили в нацизме. Без преувеличения можно сказать, что жизнь Ральфа Джордано в опасности. Немецкий народ, переживший ужасы фашизма, кошмар оккупации, беспросветную мглу разделения страны на части, теперь вынужден молчать и ждать, пока на смену Гансам и Фрицам придет все тот же пресловутый Мохаммед. Но это, как говорится, их немецкое дело. Наш народ другой. Мы не склонны сидеть сложа руки. На Ставрополье уже идут перестрелки между доблестными казаками, свято блюдущими заветы предков, и чеченской диаспорой».

По-моему, неплохо. Норе должно понравиться. Особенно про немецкий народ.

Я добавил, как выпускники Университета МВД танцевали лезгинку после вручения дипломов, выразил глубокое возмущение и успокоился. Текст готов. Нарезать из него еще пяток текстов – и деньги, считай, в кармане. Правда, не в нашем. В гургеновском.

Мне стало тошно. От текста. От Гургена. От жизни. От себя. Не предупредив Настю, я поехал к «Ахмету».

Я ехал в маршрутке и думал о несчастной любви. Почему-то всегда в маршрутках я думаю о несчастной любви. В такси я обычно езжу к предметам своей любви, которая потом становится несчастной. Видимо, потому, что я патологически честный человек. Журналист лживый, а человек – патологически честный. Был, по крайней мере. До недавнего времени. И только один раз в жизни честность принесла мне дивиденды. Это было давно, еще в школе. Я сдавал экзамен по физике. Разумеется, ничего не знал.

– Объясните мне хотя бы, что такое атом, – сказал физик. – Как вы себе его представляете?

– Атом, – честно сказал я, – это маленький железный шарик. – Помолчал и добавил: – Самый маленький, какой только бывает.