Интербригада - Глеб Сташков

– Ты дописал статью?

– Да.

Она уселась мне на колени.

– Какой ты у меня классный.

Это еще что за телячьи нежности? Терпеть не могу нежности. Если так пойдет дальше, я стану солнышком или зайчиком.

Не дури, парень, тебе нравится. Признайся, мудила, тебе нравится.

Я отнес ее в спальню.

Мы упали в кровать. Мы в нее зарылись.

– Не надо, – сказала Настя.

Сначала я неправильно ее понял, потом правильно. Это – как скажете. Это с удовольствием. Терпеть не могу презервативы. С детства. Ну не с детства – лет с шестнадцати…

Теперь она ушла в душ, а я лежал и курил. Я засыпал. Надо бы потушить сигарету.

Я встретил его на улице.

– Ты куда? – спрашиваю.

– На Васильевский.

– Умирать?

Мы смеялись. Курили и смеялись.

– Мы теперь всегда будем вместе. Где ты, там и я.

– Не пзди, – говорю, – Ашот. Это из Булгакова. Ты не мог читать Булгакова.

Я проснулся. Окурок прожег пододеяльник. Выходит, пододеяльник теперь жженый. Не хочу спать на жженом. Нет, под жженым. Достаточно, давай-ка лучше просыпайся.

Настя сидела у компьютера, подперев голову ладошками.

– Я вставила тебе одно предложение.

– Хорошо, что не два.

– Слушай.

Хорошо поставленным дикторским голосом Настя прочитала:

– Милицейский протокол зафиксировал: «На месте преступления обнаружены фрагменты черепа бритой формы, что дает возможность предполагать причастность к убийству одной из молодежных группировок типа „СКИНХЕД“».

Я засмеялся.

– У тебя осталось покурить?

– Да.

– Я тебя люблю.

– Сохранить мою правку?

– Обязательно.

VII

Мне надо было зайти в редакцию. За мной увязалась Настя.

Под странным предлогом:

– Хочу увидеть настоящих журналистов.

– Меня тебе мало?

– Ты не настоящий, – сказала Настя. – И не журналист.

Она права. Удивительная женщина. Ведь просто мелет языком. Вроде бы генератор случайных слов, а каждый раз попадает в точку.

Да ты, похоже, влюбился. Не иначе как.

На крыльце курил Пожрацкий. Это лишнее. Настя, конечно, не барышня-смолянка, так ведь от речей Пожрацкого даже у профессиональной шлюхи уши завянут. Гаврила, видимо, почувствовал, что нужно сменить амплуа.

– Не поверишь, старик, все утро думаю о добре и зле.

– Не поверишь, я тоже.

– Тебе-то зачем? Ты не способен творить зло.

– Как знать, – говорю. – Хотя, пожалуй, ты прав. Я делаю подлости без удовольствия, а это, если верить Довлатову, первый признак порядочного человека.

– Он же и последний.

Пожрацкий пошлейшим образом выдыхал дым колечками. Он был похож на утку.

– И что ты надумал за целое утро?

– Слушайте, – сказал Пожрацкий.

Он как будто впервые заметил Настю. До этого на нее даже не взглянул. Странно, на него не похоже.

– Один мой приятель работал в спортивной газете, – начал Пожрацкий, закурив новую сигарету. – Ему велели написать про теннис. А теннис – он далеко. То в Мельбурне, то в Шанхае, то в Уимблдоне. Никто его вживую не видит и, по большому счету, ничего о нем не знает. Поэтому мой приятель взял статью из «Известий». Не просто воспользовался, а тупо залез на сайт и нажал «копировать» – «вставить». Ни полстрочки не изменил. Кто в спортивной газете читает «Известия»? И кто в «Известиях» читает спортивную газету?

– Естественно, – встряла вдруг Настя, – продолжайте.

– Автором статьи в «Известиях» оказался начальник моего приятеля по той самой спортивной газете. Автор, он же начальник, был до глубины души возмущен произволом. И очень хотел покарать подчиненного за вероломство и, вообще говоря, халатное отношение к делу. Но не мог. Не мог признаться, что подписанная псевдонимом Иван Ракеткин статья принадлежит ему. На это последовал бы ответ еще более высокого начальства: «Что ж ты, сука, в чужих изданиях сотрудничаешь!» За сотрудничество в чужих изданиях его бы самого вздрючили.

Пожрацкий перешел на эпический слог:

– И долго скитался обокраденный автор от одного коллеги к другому и по большому секрету рассказывал о своем несчастье. А коллеги смеялись и предлагали ему выпить, зная, что он не пьет, и от этого всем, кроме обокраденного автора, становилось веселее и легче на душе.

Пожрацкий выдержал паузу и изрек мораль:

– Так добро не смогло покарать зло, потому что само оказалось злом.

– Потрясающая история, – сказала Настя. – Вы очень хорошо рассказываете.

Я ничего не сказал и только посмотрел Пожрацкому в глаза.

– Понял, старик. На чужое не покушаюсь, мы же друзья. Гаврила Пожрацкий умеет ценить дружбу.

Забрызгав мне ухо слюной, ценитель дружбы прошептал:

– У тебя с ней серьезно?

Я на секунду задумался:

– Нет.

На крыльцо вышел редактор. Медленно достал сигарету, затянулся и нехотя выговорил:

– Молодец.

Пожрацкий засиял:

– Ты о моем репортаже с гей-парада? Да, Саня, удался, не буду скромничать.

– Твой репортаж я не поставил. Как-нибудь в другой раз, если место будет. Вот он молодец.

«Он» – это я.

Вроде бы Настя рядом, слышит, но, в отличие от Пожрацкого, я не сиял. Чувствовал, что не к добру эта похвала.

– Статья – супер.

Я посмотрел на редактора поверх очков. Статья – говно, и ты это прекрасно знаешь. Откуда ветер дует?

– Будешь вести тему. И убийство Гркчяна, и скинхедов.

Я сказал, что не могу вести темы. Долгоиграющие проекты не для меня. Я человек настроения. Преимущественно плохого.

– Вопрос не обсуждается.

– А что, – снова встряла Настя, – по-моему, очень интересная и перспективная тема.

Господи, думаю, ну ты-то куда?

– Практикантка? – спросил редактор.

– Да, – сказал я.

– Нет, – сказала Настя, – я его любовница.

– Выбор одобряю, – усмехнулся редактор.

Я не понял, чей выбор одобряет редактор, мой или Настин.

– Насмотрелась, – говорю, – на журналистов? Пошли.

Мы не спеша шли по улицам. Народ суетливо сновал мимо нас. Машины уныло маялись в пробках. Ротвейлер целеустремленно бежал куда-то, волоча за собой хозяина.

Я заметил, что среди всех прохожих Настя самая красивая. А я, пожалуй, самый угрюмый.

Настя купила мороженое и, съев половину, сказала, что хочет выпить.

Я привел ее к «Ахмету». Настя уселась за столик в углу, тот самый, который в прошлый раз выбрал я.

Мы выпили. Помолчали. Пора было что-то сказать.

– Так не бывает, Настя. Я не могу вести эту тему. Такого. Просто. Не может. Быть.

У меня появилась идиотская привычка – чеканить слова. И еще одно. Я заметил, что мы, как дикари, не называем случившееся ни убийством, ни преступлением. Ходим вокруг да около, а словами не называем. Табу. Не хочу быть дикарем. Убийцей – куда ни шло, но не дикарем.

– Я не могу пиарить собственное преступление. Так не бывает.

– В жизни всякое бывает, – сказала Настя и рассказала историю.

Записан по возвращении домой из кафе «У Ахмета», где было заказано 400 граммов коньяка «Бастион», 400 граммов коньяка «******», 400 граммов коньяка «***», две литровые упаковки вишневого нектара, а также четыре шоколадки «Твикс».

Петр Степанович служил в зоопарке. Коллеги его уважали, и звери тоже жалоб не имели.

Утром Петр Степанович приходил на службу и говорил:

– Здравствуйте, коллеги.

– Здравствуйте, Петр Степанович, – отвечали коллеги.

А вечером Петр Степанович, наоборот, говорил:

– До свидания, коллеги.

А коллеги в свою очередь отвечали:

– До свидания, Петр Степанович.

Со зверюшками Петр Степанович разговаривал охотнее, и мы его хорошо понимаем. А вот понимали зверюшки или нет – этого мы не знаем и, честно говоря, мало интересуемся.

Утро не предвещало ничего плохого. Петр Степанович по обыкновению сказал супруге:

– Здравствуйте, супруга.

И супруга со своей стороны тоже поздоровалась.

Зато на службе стоял такой бедлам, что коллеги даже забыли сказать:

– Здравствуйте.

Директор долго тряс руку Петра Степановича и говорил:

– Поздравляю.

Остальные тоже поздравляли, а электрик Федя даже похлопал Петра Степановича по плечу, что было уже и лишним.

– Вы оказались правы, – произнес, наконец, директор первую осмысленную фразу.

Петр Степанович подумал, что обвалился вольер для кабанчика или удав издох от стесненных жилищных условий.

Но случившееся превзошло самые смелые ожидания. Самка дикобраза спарилась с бобром. Это было настолько невероятно, что счастливых молодоженов упросили прилюдно повторить эксперимент. Они охотно откликнулись и публично опровергли устоявшиеся в науке представления о невозможности подобного рода страсти.

Петр Степанович торжествовал. Он уже давно опровергал эти устаревшие представления, но исключительно в теории.