Наследница бриллиантов - Ева Модиньяни

Но тетя уже не могла остановиться.

— По нему тюрьма плачет, — кричала она на весь магазин, — я этого так не оставлю!

Выпустив наконец ухо Джованни, она принялась трясти его с такой силой, будто собиралась вытряхнуть из него душу. Не помня уже себя от боли и стыда, Джованни крикнул ей в лицо:

— Шлюха!

От удивления тетя Мария разжала пальцы, и дядя крепко схватил ее за руки.

— Успокойся, дорогая, — старался он утихомирить ее, — эти тряпки гроша ломаного не стоят. Не честь же он у тебя украл, в конце концов!

Джованни не стал дожидаться, чем закончится дело, и бросился наутек. Когда он прибежал на угол, где стоял Анджело, на нем лица не было.

— Что случилось? — испугался Анджело.

Джованни сбивчиво рассказал о том, что он пережил.

— Все кончено, теперь дядя перестанет за меня платить.

— Не волнуйся ты так, — пытался успокоить его Анджело, — может, еще и обойдется. А если тебя выгонят, я тоже в интернате не останусь, имей в виду.

Анджело оказался прав, все обошлось. Дядя по-прежнему регулярно переводил деньги, хотя сам в интернате больше не появлялся.

ГЛАВА 4

В интернате друзей ожидало новое испытание. Вскоре после начала занятий Джованни обнаружил, что его тайник под матрацем пуст. Один младшеклассник сказал им, что знает вора: это восемнадцатилетний парень, рослый и крепкий, как взрослый мужчина.

— С таким лучше не связываться, — решил Анджело.

— Не связываться, говоришь? — горячился Джованни. — Мы откладывали каждый чентезимо, даже мороженое себе не покупали, а он пришел и взял. Я покажу ему, как зариться на чужое!

— Но он сильнее тебя, ты с ним не справишься, — пытался отговорить друга Анджело. — Он настоящий великан.

— Да хоть бы король или сам господь бог, какая разница? Мое есть мое, и никто, слышишь, никто не имеет права отнять у меня сбережения. Я верну деньги обратно, чего бы мне это ни стоило, иначе сам себя уважать перестану.

В голосе Джованни было столько решимости, что Анджело отступил.

— Меня хоть с собой возьмешь? — спросил он.

— Нет, это касается только меня, — отрезал Джованни и вынул из кармана складной нож.

— Где ты его взял? — Анджело так и впился глазами в нож, и трудно было понять, чего в его взгляде больше — восторга или страха.

В интернате категорически запрещалось иметь режущие предметы, но любой воспитанник позавидовал бы такому сокровищу.

— Неважно, — ответил Джованни, сложил нож и направился в столовую.

Ему навстречу по коридору хлынул поток ребят, направлявшихся после обеда на часовой отдых, и Анджело потерял друга из виду. Вскоре послышался крик, и из столовой выбежал парень; одной рукой он держался за щеку, по которой стекала струйка крови. Его окружили испуганные учителя и воспитанники. Парня повели в медицинский кабинет и вызвали из больницы карету «Скорой помощи». Точнее было бы назвать ее каталкой «Скорой помощи» — два колеса, брезентовый верх и два окошка по бокам, занавешенные коричневыми занавесками.

Только когда санитары увезли раненого, Анджело увидел своего друга. Джованни стоял в дверях, глядя вслед удаляющимся санитарам. Его правая рука, засунутая в карман, позвякивала монетами, на лице сияла торжествующая улыбка.

ГЛАВА 5

«Кавалер Этторе Ольдани и его супруга Мария Ривольта извещают друзей и родственников о состоявшемся бракосочетании их сына Онофрио с синьориной Терезой Ловати, дочерью инженера Карло Ловати и его супруги Эмилии Маджи, а также об отъезде новобрачных в свадебное путешествие». Так было написано в тексте, и дата: 10 мая 1911 года.

Значит, его старший кузен Онофрио женился. По расчетам Джованни, ему сейчас года двадцать два. Извещение не было адресовано Джованни, его и за родственника-то в дядиной семье не считали, просто хозяин передал ему этот текст для печати.

Джованни уже исполнилось шестнадцать, и он почти год как работал у Фабио Мотта — в одной из лучших миланских типографий, расположенной на улице Сан-Рафаэле, в самом центре. Джованни нравится его работа, нравится запах свежей свинцовой краски, грохот типографских станков. Он уже научился правильно располагать текст, подбирать к нему подходящий шрифт и самостоятельно делать набор. Извещение о свадьбе двоюродного брата он решил украсить орнаментом из цветов и листьев, изящно переплетенных с лентой, на которой будет написано: «Ubitu Gains, ibiego Gaia» (что в переводе с латыни означает: «Где ты, Гай, там я, Гая»).

Джованни хотелось, чтобы тете Марии понравились извещения, хотя он старался не для того, чтобы ей угодить. После памятного случая, когда он назвал ее шлюхой, они больше не встречались, но он часто о ней думал, смеясь в душе над ее напыщенностью. Вот и сейчас он представил себе, как она хвалится перед гостями красивым извещением, будто сама его напечатала, а гости, отвернувшись, чтобы она не видела, корчат презрительные гримасы. Он получал злое удовольствие, представляя себе тех, кто обидел его в жизни, осмеянными или униженными; так он мстил им за то, что они оттолкнули его в трудную минуту, лишили привычной среды, в которой он родился и провел свое детство.

— Молодец, Джованни, — похвалил его синьор Мотта, разглядывая образец, над которым Джованни пришлось изрядно потрудиться. — Скоро хлеб у меня начнешь отбирать. Такое желание к работе, как у тебя, в наше время большая редкость.

Хозяин типографии не знал, что на самом деле его учеником движет совсем другое желание — доказать своим обидчикам, что он чего-то стоит.

Сюда, в типографию, Джованни попал благодаря дяде (они с синьором Мотта были закадычными друзьями) — еще одно благодеяние, за которое он когда-нибудь обязательно рассчитается.

— В долгу я не останусь, — пообещал он тогда, — даю слово.

Дядя и не догадывался, сколько болезненного самолюбия скрывается за обещанием племянника, чье сходство с его бедной слабохарактерной матерью не внушало ему больше надежд на будущее Джованни. «Из него вряд ли что-нибудь получится», — подумал про себя синьор Ольдани и покачал головой. «Я докажу тебе, чего я стою», — подумал Джованни и в упор посмотрел на дядю.

В субботу, в день зарплаты, он получил прибавку — две с половиной лиры. Это были небольшие деньги, но Джованни понял, что хозяин им доволен.

Вечером они с Анджело отправились в кафе на улице Орефичи и заказали себе по чашке молока и по куску золотистой поленты.

— Сегодня я смогу дать тебе десять лир, — с гордостью сообщил Джованни.

Его небольшой капитал хранился теперь в банке «Монте», куда Анджело устроился работать клерком. Друзья за двадцать лир в месяц снимали комнату на улице Данте. Анджело получал в неделю тридцать, а Джованни после сегодняшней надбавки — двадцать пять. Экономя каждый чентезимо, друзья уже скопили по пятьсот лир каждый — огромные деньги для тех, кто с трудом сводит концы с концами. Анджело часто рассказывал Джованни о матерях семейств, которые закладывают в банке обручальные кольца или сережки, чтобы накормить своих близких.