Тайные сады Могадора - Альберто Руи Санчес

Те, кто был с ней знаком, отдавали должное ее странному ритуалу и заговорщицки кивали, приветствуя ее. Иногда просили рассмотреть лепестки и восхищались ими, расспрашивали о саде ее отца. Довольно часто она возвращалась домой, благодарная за участие и внимание, с огромным букетом цветов, который ей дарили.

Хассиба обошла все уголки сада-сироты. На следующий день после кончины отца почувствовала: каждый цветок, каждое растение имели какую-то собственную незримую, неразрывную связь с исчезнувшим садовником. Вдруг ощутила, что все они требуют его возвращения.

Сперва ей это показалось излишне надуманным, неким отражением ее собственной тоски. Но мало-помалу она осознала, что ее первоначальное впечатление оказалось исключительно тонким и истинным. Что привязанность между человеком и его цветами или между цветами и садовником значительно глубже, нежели все ее догадки, вместе взятые.

Не раз ей приходилось слышать истории о том, как растения становились зеркальным отражением, живым зеркалом садовника. Вспомнила особый цветок, который его хозяйка назвала точным цифровым оттиском ее самой. Среди историй бабушки была одна о некой Фатиме, которая перед отъездом из Могадора поручила подруге ухаживать в ее отсутствие за многочисленными цветами. Среди прочих там был один, самый что ни на есть ее любимый: огромный, по имени Нетерпеливость, поскольку обращался к солнцу с невообразимой скоростью. Можно сказать, он почти физически ощущал смену места расположения, когда его ставили ближе к свету или, напротив, задвигали в сумрак жилища. Словно кто-то за окном позвал его, а он всем телом принимался вертеться, лишь бы ответить лучу света.

Как ни старалась верная подруга ухаживать за ним, сколько усилий ни прилагала, следила даже внимательнее, чем за всеми остальными, но ничто не смогло уберечь странный цветок. Мало-помалу он шевелился все медленнее, погрустнел, выцвел и в конце концов зачах совсем. Нетерпеливость не могла прожить без Фатимы. Садовница пропала, и растение распрощалось с жизнью, найдя свой способ последовать вслед за хозяйкой.

Хассиба знала, что отец ее подобным непостижимым образом связал свою жизнь с садом. И целый сад превратился в настоящее зеркало, которое хранило отражение давно и хорошо известного ей человека. Образ отца долгие годы влиял и формировал особый облик этого уголка природы. И теперь, пожалуй, только она одна была в силах расшифровать тайные знаки растений. Мысль, что целый сад в одночасье может погибнуть от тоски и печали, последовав за ее отцом, как это случилось с цветами Фатимы, ввергала Хассибу в уныние, лишала покоя, вызывала лихорадку и озноб. Казалось Хассибе, что, случись такая беда, она потеряет отца во второй раз.

Несколько недель не решалась она вернуться в сад. Приходила в трепет от одной только мысли, что все растения подают ей — именно ей — с невиданной силой знаки, что они кричат и страдают от боли: их покинул отец. Наконец она решилась — и вошла. С удивлением обнаружила, что растения по-прежнему ведут какую-то странную жизнь. Размытый, неясный образ отца они все еще хранили в себе, но образ этот принял тревожные, пугающе большие и дикие черты. Будто нечто ужасное в самой сущности покойного проросло, буквально расцвело среди растений и теперь кричало. Сад, прежде такой спокойный и умиротворенный, превратился в стон, плач, в горькую утрату. И тогда к Хассибе пришло осознание: ничто не в силах вернуть его к прежней жизни.

Сей уголок Могадора, ныне безудержно цветущий, широко раскинувший корни так, что они грозят проломить стены, где деревья гнутся под тяжестью плодов, для нее был укрытием, задушевным пейзажем, который она не в силах была вырвать из своих размышлений. Он был для нее тихой песней, льющейся откуда-то изнутри, — песней, которую она слышала всякий час беспрестанно.

Полный печали голос заглушал даже биение собственного ее сердца. Месяцы спустя Хассиба проводила ночи, уединившись со мной, сея и пожиная урожай нежности, ласки и прочих восхитительных плодов безудержной страсти. Словно любовь, взращенная буйным воображением и фантазиями, которые и сами по себе со всею очевидностью утверждают торжество жизни, служила ей возможностью вычеркнуть малейшие следы смерти, коих немало накопилось у нее на душе.

Каким-то непостижимым образом и мы сами превратились в цветы сада ее отца. Однажды Хассиба поведала мне свой сон:

— Вчера мне приснилось, что ты накрепко связывал узлами твои и мои ласки и нежности. Узлы оказались цветами. Они прорастали прямо из нас, из наших тел: давали побеги, распускались и исчезали. Мы полностью отдавались своему новому делу, рождая все новые и новые цветы. Однажды ночью мы измыслили всевозможные цветы и плоды нашего воображаемого сада нежности и ласк. Вырастили и распустили корни. И эти корни все крепче связывали нас.

8. Грезы теней

Каждый миг наполнял меня удивлением при мысли о том, что значила для Хассибы наша встреча. Я и представить себе не мог, как бесконечно много смерти сокрыто в каждом нашем жесте, ласке, поцелуе. Будто с каждым поцелуем, миллиметр за миллиметром, мы стирали ее следы. Радость от дотошно-кропотливой любви, от детально сконструированного сладострастия, которыми мы жили, борясь, подобно неисчислимому воинству муравьев, что готовятся проглотить тигра смерти. Зверя, устроившего логово и спящего внутри Хассибы.

В конце концов я возжелал, чтобы по ночам наша сомнамбулическая любовь встречалась в полном мраке с гулкой чернотой отсутствия ее отца и чтобы ее собственное тело наполнялось наслаждением и жизнью.

Когда Хассиба забеременела, ее изменившееся тело потребовало от меня научиться слышать его по-иному. Ее тело говорило со мной на языке нерешительности и сомнения, на языке надежды — жестами, азбукой немых. По временам подобное таинство общения меня сводило с ума. Часто не знал, как поступить и когда. И лишь тогда я обрел мечту, которая была предтечей тому, на что надеялся.

Мне приснилось, что ты спишь обнаженная рядом. Прежде чем окончательно погрузиться в сон, протянул руку к тебе. Хотел приласкать тебя. Провел кончиками пальцев по коже на твоей груди, вокруг сосков, восхищенный и опьяненный их чарующими формами.

Кончики пальцев описывали широкие концентрические круги, с каждым оборотом все ближе и ближе подбираясь к соблазнительным упругим и твердым темным холмам. Пальцы мои слегка трепетали от восторга, доводя до безумия и себя, и меня. Память, капризная королева плоти, заставила кончики пальцев чувствовать так же остро, словно были они вовсе и не пальцы, а страстные губы.

Солнце ворвалось в комнату и брызнуло ярким лучом на твою грудь. Яркий горячий луч. Такой горячий, что жар его ощутила даже моя рука, лежавшая у тебя на спине.

И живая, беспокойная тень деревьев сквозь распахнутое окно тянулась к одному из твоих восхитительно обнаженных сосков. Запутавшись среди моих пальцев, юркнула под мышку, непрестанно лаская тебя. Тень от листвы, словно легковесный маятник, игриво резвилась на твоем соске. И казалось, ты замечаешь ее сигналы и принимаешь ее ласки.

Подумал: пожалуй, тень хочет, чтобы ты почувствовала именно ее, ну да, конечно, поскольку именно тень мешала солнечному лучу овладеть тобой безраздельно. Оттого ты почувствовала тень, и она дотянулась до тебя, нежно притрагиваясь к твоему телу. И в это мгновение понял я, что листва, порождающая тень, была такой же, как и листья цветов, вышитых на белоснежном платке, что остался в наследство от твоей бабушки. Я видел его на фотографии, им ты ласкала меня. Мне представлялось все абсолютно логичным. Подумал: все они суть одни и те же листья сада теней. Сада, который может дотягиваться до нас, трогать нас, касаться нас всякий раз по-иному.

И тогда я вновь потянулся к тебе, но вдруг ты оказалась недосягаемой. Твоя плоть не отвечала на мои прикосновения, лишь на тень моих рук. Тень была столь же густой, зримой и осязаемой, как тень листвы, ветвей и крон.

Тень уравнивала всех. Я и сам превратился еще в один раскидистый вьюнок, дающий тень. И даже мой голос, словно третья рука, тянулся к тебе, даже он превратился в тень сада.

И вдруг ко мне пришло осознание: более не могу дотронуться до твоих сосков, твоей груди; мои руки могут ласкать только их тени. Я потянулся к тебе, огромная тень подхватила меня, подтолкнула к тебе и поглотила целиком, безраздельно. В полузабытьи ощутил неизъяснимую тоску и боль при мысли, что должен обернуться бестелесной тенью, что лишь она сможет касаться тебя наяву. Ради тебя я должен был преобразиться. Преобразиться по воле твоих страстных желаний и вожделения. Понемногу учился угадывать и расшифровывать их тайные послания.