Тайные сады Могадора - Альберто Руи Санчес

Из маленькой инкрустированной шкатулки Хассиба извлекла красную книжицу в матерчатом переплете, в ней бабушка делала заметки, записывала свои размышления, рецепты, стихи и народные сказки: все, что могла и должна была узнать и услышать под сенью гранатового дерева. Недаром этот восхитительно красный плод сделала она своей личной эмблемой и талисманом. На титуле было выведено: «Мои гранаты», а чуть ниже мелким почерком: «Сад моих капризов». Хассиба выбрала пару отрывков наугад и прочитала их вслух:

Плод граната такой же древний, как сон и грезы новорожденных ягнят или ветхих поэтов. Густой цвет его переполнен блеском шелков Самарканда. Брызги граната оставляют на одежде пятна сродни тем, что появляются в пылу сражений на поле брани. Тому, кто вкушает гранат, навсегда врезаются в память дивные всполохи, отблеск пламени влюбленных.

Гранат — это плод и оазис, сад, тайно возделанный под покровом кожуры. Словно дивное лоно, укрытое от того, кто вожделеет его. Он — плод неспящих, плод Сомнамбул. В нем, в этом плоде, сокрыт голос — голос обетованной земли вожделения. Голос, который мы сеем и взращиваем в собственных телах и в чреве тех, кого любим.

Спросил, кого бабушка называла Сомнамбулами. Хассиба поведала мне, что это особые люди. Они, сами не ведая как и отчего, наделены сверхъестественной способностью, сокрытой в глубине тела, воспламенять в других безудержный огонь абсолютного вожделения помимо их собственной воли. Особые люди, что-то наподобие Тайной Касты, обладающие безмерным, ненасытным чувственным аппетитом. Нет, это не столько тайное общество, сколько манера, образ жизни, данный им от рождения, переданный по наследству и самым тщательным образом, благоговейно взращенный. Люди, которые познали эту свою сущность много лет назад, познали принадлежность к особой касте. Познали в единый миг то, чего не было в них прежде, то, чего не видят и не замечают окружающие. Хассиба поведала мне о некоем физическом умении влиять на сон, мечты и грезы, даже на жесты и движения. И тогда она со всей ясностью открыла мне дивные мгновения, едва заметные нам самим, — мгновения, когда, повинуясь дикому, чудовищно сильному чувству, наши тела притягивались друг к другу. Словно некая неведомая сила извне, помимо нашего сознания, водила нами.

— Быть Сомнамбулой — значит жить так, как живем мы с тобой, живем под властью и гнетом собственных желаний и вожделений, — ответила мне Хассиба. — Жить во власти невидимых флюидов любви. Видеть и слышать в другом нечто недоступное всем прочим. Познавать и подчиняться, к примеру, приказу чудесных магнолий, который мы с тобой безропотно мгновение назад исполнили.

Подошла к книжной полке в глубине комнаты. Вытащила книжку, по виду похожую на тонкий томик стихов, в голубовато-жидкой бумажной обложке. Снаружи и внутри сплошь испещренную ровным каллиграфическим почерком. Открыла на нужной странице, быстро нашла то, что хотела зачитать мне. Ясно, что этот томик даже на ощупь был ей известен досконально.

Сомнамбулы не различают явь и вожделение. Их собственная реальность глубже, осязаемей, телеснее. Она и есть само вожделение. Я живу, я двигаюсь, потому что вожделею. Жизнь в обществе, среди людей, — суть плотное переплетение вожделений. Домашний очаг — покров вожделения. Альков и библиотека — всё сады желаний. Мой сад — сплетение моих желаний и природы.

Сомнамбула, между тем, никогда не заблуждается. И очень точно осознает, что вожделеть не значит достичь заветной цели вожделения. Осознает, что вожделение всего лишь постоянный поиск. И помнит всегда, что вечный поиск означает: вожделенная цель не будет достигнута никогда. Подчас жизнь Сомнамбулы получает в дар грушу, подчас — яблоко. Но Сомнамбула с величайшим удовольствием открывает для себя, что сегодня, в данное мгновение, ему более по нраву груши.

Оторвалась от чтения, сказав:

— Сомнамбулы — враги точности, уверенной убежденности. Единственное, в чем они убеждены: все изменяется, словно в калейдоскопе, потому что нас создают, ваяют наши желания, вожделения.

Хассиба потянула меня за руку и подвела к окну. Прорези жалюзи были в форме геометрически четких гранатов. За ними виднелся уголок сада, раскинувшийся у подножья башни. Смотреть на сад сверху — словно разглядывать с высоты лабиринт. Я обнаружил путь, которым можно было бы выйти из лабиринта. А после она подвела меня к другому окну. За ним виднелась дорожка, которая терялась в саду. И это был другой путь и другой очевидный исход. Много раз проделывала со мной Хассиба сей незамысловатый трюк.

— Здесь бабушка нас обучала не верить безоглядно нашим мыслям, нашим догадкам, не доверять нашим идеям. Учила пониманию, что каждый может и ошибиться, и ошибаться. Подобно тому как ты пребываешь в уверенности, будто я торговала цветами из моего эль-Рьяда.

Лишь спустя какое-то время я осознал с безусловной ясностью: Хассиба вовсе не торговала цветами, как я предполагал изначально. Все ее жесты посреди рынка, пассы руками, наполненными цветочными лепестками, были обязательными ритуалами, которые могли бы облегчить тяжесть потери отца. Она шествовала по улочкам, теми потаенными местами, где некогда они шагали вместе. Несла, словно священные мощи, останки цветов, которые сеял, сажал и взращивал ее отец.

И когда я все это окончательно осознал, почувствовал себя неуклюжим, тупым, оскорбившим ее. Хотелось молить ее о прощении. Я был захвачен в плен собственными иллюзиями, уверовал в собственных призраков. Пока еще не научился противостоять обману собственных ощущений и чувств, которые я бесцеремонно и неразумно приписывал ее странным и чарующим поступкам.

Вновь и вдруг осознал, как слепы мы бываем, оказываясь в разных жизненных обстоятельствах. И особенно когда охвачены любовью. Понимать другого — значит бросать вызов. Надеяться проникнуть в тайные желания и вожделения другого — значит бросаться в бурное море ошибок и двусмысленностей, погрешностей и заблуждений, иногда счастливых и благодатных. Но чаще случается вовсе наоборот.

Очевидно, Хассиба развлекалась, заставляя меня все глубже погружаться в бездну заблуждений, подыгрывая мне, когда торговалась из-за цветов, которые я безуспешно и упрямо пытался ей подарить. Да, я был смешон в этой моей настойчивости и непоколебимости. Я попросил у нее прощения. Мы вместе посмеялись надо мной. Спросил, отчего она не сказала правды с самого начала.

— Истина в том, — усмехнувшись, сказала Хассиба, — что ты хотел не только купить цветы, ты хотел чего-то большего. Букет всего лишь повод заговорить со мной, чтобы я смогла познакомиться с тобой. Я не могла тебя приворожить вот так сразу. К тому же ты мне открыл мою собственную слабость, хрупкую черту. Словно бы сказал: «Я всего лишь неосязаемая фантазия в твоих руках. Делай со мной все, что пожелаешь». И еще, ты поступал, как поступают все мужчины, каждый шаг был предсказуем. Ты не смог меня удивить. У нас в Могадоре уже с самого детства любая девчонка знакома со всеми трюками, что пытаются сотворить мужчины. Они принимают за сущую реальность свои собственные выдумки и даже рьяно сражаются за них и охраняют от нападок. Мой дед, Хуан Амадо, тоже был во власти своих химер. Перед взором каждой новой возлюбленной он со всей серьезностью и непоколебимой уверенностью воздвигал причудливые замки грядущей жизни. Потом разрушал в едином порыве их до основания, а после создавал новую иллюзию, захваченный в плен вожделением к очередной особе. Бабушка Хассиба подробно описала своего супруга, поведала о его силе и, что любопытно, о его слабости и некоторой даже ущербности, когда речь заходила о его навязчивых идеях и одержимости. Эта полная иронией история называлась «Меж губ воды». Она рассказывала, будто от имени моего деда, как он продвигался шаг за шагом по жизни от одной иллюзии к другой. От одной иллюзорной уверенности к следующей… Бабушка говорила, что ее муж был Сомнамбулой, он все делал как истинная Сомнамбула, особенно когда случалось влюбиться. Она бранила его и наслаждалась им с усмешкой, как я браню и наслаждаюсь тобой. Потому что мы тоже Сомнамбулы. Единожды увидев тебя на базаре, я знала об этом, почувствовала, как перехватывает дыхание. Увидела твои глаза, твой масляно-шелковистый взгляд, совсем такой же, как и мой. Почувствовала твою плоть, жар, который охватывал тебя, прожигая насквозь все тело. Жар, который разжигал твой живот и спускался все ниже и ниже. Жар, который сулил мне блаженство. Жар твоей плоти, который становился все более явственным при каждом моем взгляде и моей улыбке. Мы оба — Сомнамбулы, и мы поняли это с первого же мгновения. Словно малое семечко, знающее изначально, какая земля плодородна и подходит ему, владеющее искусством с первого мгновения слышать и распознавать во всем, в окружающем мире голос Сомнамбулы, ее зов. Зов земли.