Тайные сады Могадора - Альберто Руи Санчес

9. Вызов

Столь неожиданная беременность Хассибы чудесным образом преобразила мир ее желаний, сделав их еще чувственней и острее. Более чем уверен, ни с одной женщиной не случалось подобного. Но некоторым ее подругам суждено было познать эту странную, изменчивую лихорадку. Она чувствовала себя счастливой, удача благоприятствовала ей.

Ее тело преображалось, словно цветок, день ото дня понемногу распускающийся. Запахи привычных блюд, казалось, неутомимо меняли свои грани, становясь все более насыщенными. И даже воду, ее вкус и аромат, она познала значительно тоньше и лучше. Тело обретало поразительную чувствительность в самых неожиданных местах, будто осязание должно было подчинить себе все ее прежние чувства, а тайные волны, холодком и мурашками пробегавшие по телу, рождались на вечно немых губах, устремлялись вниз и обрывали свое движение, теряясь где-то между коленями. Волна вожделения охватывала плоть, неслась снизу вверх, от живота к спине.

Тогда принимался я в радостном возбуждении исследовать потаенные уголки ее тела. Совершал поразительные открытия, всякий раз обнаруживал в одной и той же женщине совершенно другую, неизвестную женщину, переполненную иными, новыми требованиями, занятиями, привычками и грезами. Днем, а иногда по утрам или в вечерний час особо чувствительные, пылающие страстью уголки тела меняли свое расположение, сбивая меня с толку и заставляя раз от раза пускаться на их поиски. И бывало так, что мне случалось не под силу отыскать эти нежные островки страсти. Часто даже не понимал, брошен ли вновь любовный вызов, необходимо ли опять вслушиваться в малейший шорох, расшифровывать дивную карту вожделений Хассибы.

Однажды на рассвете, едва только нежное солнце протянуло свои сверкающие ладони, проникло лучистыми пальцами в наше убежище, Хассиба окончательно потеряла терпение со своим новым возлюбленным, которым оказался я. Поцеловал ее, пожалуй, как-то без особого чувства, так, что ей почудилось или, точнее, она почувствовала в этом моем жесте нечто механическое, доведенное до автоматизма, холодную торопливость и отстраненность.

Хассиба разбудила меня, она проснулась в моих объятиях. Не понимаю, каким образом, но объятия, нежные объятия, превратились в сплетение рук человека, который с упорством исполняет всего лишь старый обыденный ритуал, не задумываясь о том, что каждый жест любви прежде всего засевает бесконечное поле чувства и только потом, много позже, пожинает дивный урожай.

Она почувствовала, что я не следую за ней по волшебной дороге, не сопровождаю ее в поисках любви, не изнуряю себя постижением и открытием самых значимых мгновений человеческой жизни — всего того, что есть особый сад. Хассиба оказалась в другой вселенной, говорила на другом языке, всем видом показывая, что не понимает прежнего, словно говорит она, но не слышат ее.

Почувствовала: все тело, вся ее плоть, все ее существо расцветает пышным цветом, оживленно жестикулируя, подавая сигналы тому, кто не видит ее, не замечает. Не стану утверждать, что именно это она и ощущала, но мне показалось, именно так.

Хассиба рывком освободилась из моих объятий, отбросила мои руки, резко, словно ножом, резанула вслух: «Не желаю никого видеть рядом!» Я, безусловно, был ошеломлен, услышав, что она произнесла это без тени иронии или усмешки. Слова ее превратили меня в жуткое орудие — в топор, который вырубает собственный лес.

Прежде чем я успел впасть в безнадежное отчаяние, она даровала мне прощение. Однако все же вызов был брошен, и он обязывал меня стать более чутким и внимательным, замечать и понимать бесконечные изменения ее тела и плоти.

Хассиба, несомненно, понимала всю сложность поставленной цели: научиться замечать и точно понимать невидимое, слышать и вслушиваться в нескончаемую песнь вещей. И тогда она решила направить меня в поиск. Старая история, часто случающаяся в Могадоре.

— Тебе, должно быть, известно, — сказала Хассиба, — об этом у нас знает каждый, что у «Тысячи и одной ночи» есть продолжение, вторая часть. Она известна не всякому, но оттого она не менее захватывающа. Помнишь ли ты, что отважно-дерзкая и хитроумная Шахерезада усмирила дикую жажду крови и мести владыки Шахрияра, рассказывая ему поразительные истории, так что великий властитель сгорал от желания слушать и слушать продолжение изо дня в день? Но немногим ведомо, что во второй части — она зовется «Новые ночи Шахерезады» — время текло совсем по-иному, случалось вовсе неожиданное. Отважная женщина не только удерживала пристальное внимание и горячее любопытство владыки, но и захватила власть над его сердцем — впрочем, не только над одним сердцем. А когда Шахерезада почувствовала сладкое бремя, грозный повелитель неустанно старался угодить малейшему ее желанию, исполнить любой ее каприз. Ему даже доставляло удовольствие предугадывать их… Самые удивительные и экзотические плоды разыскивались в садах целого мира, лишь бы доставить ей редкое удовольствие. Изо дня в день все новые и новые удивительные мелодии слагались в ее честь и с почтением исполнялись. Дорогие, изысканные и наинежнейшие ткани устилали ее путь, чужеземные купцы, говорящие на диковинных языках, раскладывали их у ног Шахерезады… Между тем повелительница шаха, и довольная, и страждущая одновременно, стала замечать за собой поразительную странность: день ото дня все ненасытнее желала она самых удивительных и необычных вещей, но с каждым часом все меньше вожделела своего возлюбленного. Сердечный жар — а всякий знает, что он растет, крепнет и распаляется жаром плоти и страстной близостью, — сердечный жар Шахерезады угасал необъяснимым образом, едва Шахрияр приближался к ней. Но он ее любил и вожделел горячо, так что всемерно старался вернуть себе прежнее расположение женщины. И вот однажды, в один счастливый день, она нашла способ все вернуть в прежнее русло… Хотя и оставался Шахрияр великим владыкой, но по воле женщины каждую ночь обязан был смиренно рассказывать ей истории, в противном случае отказывалась она разделить с ним любовное ложе. Особо предостерегла его, чтобы не смел он использовать глупые, всем известные — а уж ей и подавно, как никому другому, — уловки, дабы затянуть рассказ. И что не зачтутся ему простые, бесхитростные истории… Всесильный владыка приговорит себя к смерти от неразделенной любви, если это волшебное приношение историй не будет совершено ритуально, красиво и пышно обставлено, пусть и предназначаются рассказы слуху одного-единственного человека, пусть и должны достигнуть ушей только его возлюбленной. В этих «Новых ночах» шах Шахрияр превратился в новую Шахерезаду. Его внутреннее величие еженощно подпадало под очарование собственных слов. Ночами рождались не только и не столько страницы, испещренные письменами, но каждую ночь Шахерезада приобщала повелителя к великому искусству воспринимать мир по-иному, чувственно, так чтобы обращать все увиденное и услышанное в дивные истории, которые помогут ему справиться с невзгодами и бедой. С каждой ночью понемногу. И так каждую ночь.

Спросил ее, зачем она поведала эту историю мне.

— Зачем? Затем, чтобы ты ушел отсюда и вернулся вновь, обогащенный и овладевший осязанием.

— Не понимаю! Чего же ты хочешь от меня?

— Не смей прикасаться ко мне до тех пор, пока не сможешь мне каждую ночь открывать новый сад из тех, что найдешь в Могадоре.

— Но в Могадоре, кроме твоего, больше нет садов.

— Так только кажется, если смотришь невнимательно. Кто знает, быть может, весь город и есть единый сад, а мы в нем — хищные, прожорливые деревья. Ты мне откроешь то, что не было доселе доступно твоему взгляду. Ты не способен был увидеть это. Я говорю о том, что ты должен расслышать много больше, чем прежде. За каждым садом, что ты откроешь для меня, за каждым садом, в который ты проведешь меня, — ночь любви. И лишь в обмен на сады мы сможем вновь воскресить любовь.

Почувствовал: Хассиба придумала столь строгую диету любовных утех, что строже и помыслить было нельзя.

— Говорят, что Могадор, — продолжала Хассиба, — город, где нет садов. Но если все называют его «городом вожделения», он должен обязательно быть городом садов. Тайных, особенных садов. И ты откроешь их мне, для меня. Отныне это мое самое сокровенное желание. Мой отец перед смертью сказал: во всем, что мы видим, сокрыт собственный сад. В легкой пылинке, что скользит и мерцает в солнечном луче, — сад, ожидающий нашего прихода, если нам ведомо, как им насладиться. Отец сказал, что самый первый сад, самый важный и главный сад из целого сонма всевозможных садов Могадора, сокрыт в твоей собственной ладони. Навсегда с тобой, пока ты способен ощущать щекотку. Подойди ко мне, дотронься до меня и больше не смей касаться меня.

Пригрозила мне смертным приговором от любви и одарила лучезарнейшей улыбкой, какую я когда-либо получал от нее.