Лимеренция - Х. К. Долорес

выражает сожаление, что светлому будущему Микки пришлось на этом остановиться.

Это произносится без слез, хотя он держит носовой платок свернутым в одной руке и наготове.

Это совершенно расплывчатая речь, которую я ожидала бы от декана Робинса — извиняющаяся, без выражения каких-либо угрызений совести, которые могли бы быть связаны со школой. Я полагаю, он уже попросил родителей Микки встретиться со школьным юристом и подписать документы, гарантирующие, что они не будут привлекать Лайонсвуд к ответственности за самоубийство.

Следующей встает мама Микки, кругленькая женщина средних лет с такими же голубыми глазами, как у ее сына.

— Лайонсвуд был мечтой Микки, — говорит она сквозь слезы. — Он любил эту школу. Он постоянно звонил мне и рассказывал, как много у него друзей, как сильно он любит свои занятия. Он был так счастлив здесь, я никогда не думала, что он…

Эмоциональная плотина прорывается, и она разражается тяжелыми рыданиями. Я отворачиваюсь, чувствуя, что вторгаюсь в момент, не предназначенный для меня.

В этот момент я замечаю, что кто-то еще плачет. И не просто вытирает глаза, как большинство студентов, а плачет по-настоящему. Рыдает.

Она держится особняком, с краю собравшихся студентов, как будто на самом деле она не одна из нас, и я прищуриваюсь — разгорается любопытство, — потому что чем дольше я смотрю, тем больше убеждаюсь, что это не так.

Она не студентка Лайонсвуда.

Чем больше я смотрю на нее, тем очевиднее это становится.

Я хорошо запоминаю лица, а ее я раньше не видела.

Она одета в черную рубашку с длинными рукавами и джинсы, ее плечи трясутся так сильно, что темно-каштановые волосы падают ей на лицо.

Может быть, друг семьи?

Но если это так, я не уверена, почему бы ей просто не присоединиться к родителям Микки на сцене вместо того, чтобы пробираться в студенческую секцию.

Словно почувствовав, что я смотрю на нее, девушка поднимает голову и встречается со мной взглядом ровно настолько, чтобы ее глаза расширились от тревоги.

А потом начинают крутится винтики.

Я в замешательстве наблюдаю, как она направляется прямо к выходу и проскальзывает через большие железные ворота, которые огораживают кампус и боксы во дворе.

Нет, определенно не студентка.

Я оглядываюсь по сторонам, надеясь, что кто-нибудь еще заметил это, но всеобщее внимание приковано к сцене, где мистер Мейбл помогает своей обезумевшей жене вернуться на ее место.

Странно.

Затем они демонстрируют слайд-шоу с Микки на фоне фортепианного инструмента. Большинство из них — воспоминания детства, но есть несколько из его времени в Лайонсвуде. Большие групповые снимки, на которых изображены Софи, Пенелопа и множество других популярных детей, и почти на всех из них Микки стоит в стороне. Не в центре, не звезда.

Он — улыбающийся парень, прилепившийся к хвосту их группы.

Как запоздалая мысль.

Раньше я думала, что Микки никогда не замечал, как они с ним обращались, но, должно быть, он чувствовал себя аутсайдером больше, чем я думала.

Я имею в виду, сделать это…

Что-то горит у меня в груди, и это не чувство вины.

Я пыталась.

Я пыталась подружиться с Микки. Чтобы сблизиться из-за нашего общего статуса аутсайдера, и он каждый раз отвергал.

И учитывая все, что произошло на прошлой неделе, я не уверена, что его попытки оттолкнуть меня и слиться с толпой сделали что-то большее, чем просто заставили нас обоих почувствовать себя одинокими.

Я чувствую жалость.

По крайней мере, я могу признать, что, несмотря на все мои усилия, на самом деле мне здесь не место.

Или, может быть, Микки просто раскусил твой маленький номер и понял, что ты аутсайдер, каким он никогда не был.

Непрошеная мысль возникает, но я подавляю ее, прежде чем успеваю развернуться.

Когда слайд-шоу заканчивается, раздается вздох облегчения — только для того, чтобы декан Робинс позвал Адриана Эллиса к микрофону. Взволнованный ропот пробегает по студенческому корпусу.

— Спасибо вам за эту прекрасную речь, Дин, — говорит Адриан, и совершенно неудивительно, что он разодет в пух и прах в элегантном черном костюме, который, вероятно, стоит дороже, чем это бдение при свечах. Нет смысла притворяться, что он не выглядит великолепно, его темные кудри уложены на макушке, особенно когда половина студентов, кажется, испускает коллективный вздох при виде него.

Он не спеша занимает позицию у микрофона. Как будто набирается смелости, необходимой для следующей части.

— Как многие из вас знают, — начинает Адриан с очевидной печалью в голосе. — Мы с Микки были друзьями. Полагаю, можно сказать, что я взял его под свое крыло, когда он прибыл в Лайонсвуд. Для тех, кто его знал, он был невероятно добрым человеком. Я не думаю, что в его теле была хоть капля зла. Когда мы были волонтерами на первом курсе благотворительной столовой, мы регулярно работали по двенадцать часов в смену, и Микки никогда не жаловался. Ни разу.

По толпе прокатывается одобрительный ропот, но я почти уверена, что он не имеет никакого отношения к Микки , в том числе егл волонтерской работе.

— Но сколько бы теплых воспоминаний ни было у меня о Микки, — продолжает он, — я не могу не задаться вопросом, во многих из них он тайно страдал. То, что случилось с Микки, — это не то, чего я когда-либо мог бы…

Его голос срывается. Он замолкает, смаргивая непролитые слезы.

— Простите. Я не хотел быть эмоциональным сегодня вечером. — Это вырывается задыхающимся гневом, на что собственная мать Микки ободряюще улыбается ему. Дин Робинс наконец вытирает слезу.

Это должно быть трогательно — наблюдать за редким моментом уязвимости, разворачивающимся в исполнении "Золотого мальчика из всех людей" Лайонсвуда, но я смотрю на его большие руки, лежащие на краю подиума.

В них нет никакого напряжения.

Он не сжимает до белизны костяшки пальцев на подиуме, как я, когда нервничаю. Они просто лежат там, полностью расслабленные.

Возможно, бесполезное наблюдение, но вся эта демонстрация, она просто кажется такой…

Пустота.

Подделка.

Как будто он заранее отрепетировал тот самый момент, когда его губы дрогнут или он смахнет слезу, скопившуюся в уголке глаза.

Горе мамы Микки? Это было реально.

Таинственная девушка, которая исчезла в тот момент, когда я ее заметила? Тоже реальна.

Это кажется нереальным.

Это ужасная мысль, и я явно единственная, кто так думает, потому что краткое выступление Адриана вызвало в толпе больше эмоций, чем я видела за весь вечер.

Это оставляет горький привкус в горле.

Я пропускаю мимо ушей остаток его короткой речи — что-то о том, что нужно связаться с нашими