Ведьма по назначению (СИ) - Милославец Людмила Николаевна

А Родейка ждала. Думала: вот еще немного и бросится Стовр к ее ногам, и тогда уж она сама признается матери в их любви. Пусть-ка почувствует, как это быть обманутой, да отвергнутой. Пусть узнает, что Родейка по ее милости столько лет чувствовала. Как сжималось ее сердце, понимая, что не нужна собственной матери. Что за своими заботами не видела она ни горестей, ни обид дочери.

Но время шло, а отчим все больше нелюдимым да грубым становился. К Родейке подойти не решался и к жене всякий интерес потерял. Руда извелась совсем, да и Родейка осознавала, что должна первый шаг сделать, чтобы не было у мужчины выбора.

И однажды решилась. В ту пору вересень стоял. Все, кто способен был, на уборку хлебов нанимались и на несколько дней из дому в поля жить уходили. Руду всегда с большой охотой принимали: была она работницей спорой да умелой.

Отчим же из плотницкой деревни в город пришел. Избы да бани рубил. На работу с рассветом уходил, но ночевать всегда возвращался домой. В тот день закончил он баню ставить и по этому поводу хмельной домой заявился. А Родейка ему в ковш с брагой еще зельица щедро плеснула, а как совсем захмелел да спать увалился, и подсунулась под бок.

Наутро опомнился Стовр, а сделать с собой уже ничего не может. Совсем голову замутило проклятое зелье. Не видел вокруг ничего, словно в омут нырнул. Пока жены рядом не было, не выпускал из рук молодую любовницу.

Вернулась хозяйка домой, а там уж беда-разлучница гнездо свила. Ходит дочь счастливая, глаз бесстыжих не опускает. Дерзко смотрит, словно мстит за что. А муж совсем спиваться стал — без памяти домой идет, а как увидит Родейку, словно чумной становится.

Смолчала Руда — от людей стыд да позор спрятала. Но в скорости новая беда в дом нагрянула: оказалось, что понесла дочь от любви своей греховной. Такое бесчестье ни пережить, ни забыть невозможно.

А Родейка, понадеявшись, что теперь-то любимый от нее никуда не денется, перестала поить его зельем. Думала, что слова его ласковые да поцелуи жаркие уже от сердца идут. Что забыл он про Руду, а ее полюбил по-настоящему. Что прогонит он жену, а с ней навсегда останется.

Но как только прошло действие дурман-травы, очнулся Стовр и понял что натворил. Перед женой повинился и вознамерился из дому навсегда уйти. Но Руда по-своему решила: собрали они вещи и вместе ушли куда глаза глядят.

Осталась Родейка ни с чем, да еще и дитя, растущее под сердцем, скоро все увидят. Поплакала, поплакала, да делать нечего. В городе оставаться — от людей совсем житья не будет. Припомнят все ее злодеяния и не простят. Однажды ночью подожгла она свою избенку да и пропала невесть где.

Пять месяцев бродила Родейка от деревни к деревне, пока уж совсем в медвежий угол не забрела. Зиму в охотничьей заимке кое-как перемогла. Но и там не было ей покоя. Не хотел отпускать ее душу злодейский дух, которого подселила ей сгинувшая где-то ведьма. Совсем извел видениями. Приходил по ночам в образе Стовра или матери. Со злобными криками да обвинениями ломились к ней те, кому она гадости успела сделать. Стучали в окна и двери заимки злыдни да кикиморы, едва с ума не свели. А потом и сам бес к ней явился и предложил сделку: она ему душу еще нерожденного дитя отдаст, а он отпустит ее живой из леса.

Сварила тогда Родейка зелье из злых трав и вытравила ребенка. Девочка родилась мертвой. Родейка утопила ее посиневшее тельце в безымянном лесном озере.

А ранней весной пришла в Зяблиху и поселилась в брошенном доме, в котором когда-то старик полоумный жил.

Да только обманул ее бес: не нашла Родейка и тут покоя. Перебралась из озера в реку ее дочь-мавка. Приходит к ней по ночам, стучит в окна, в тепло просится. Вот и пристрастилась Родейка с тех пор вину свою да судьбу горькую брагой заливать. Но дел своих темных так и не бросила: злой дух не позволил. Все так же наводит она порчу, лихо да кумушниц в дома добрых людей напускает, да злые зелья варит.

В один из недобрых дней увидала она Ивко, что к Цвете пришел, и залилось ее сердце злобой лютой. Уж очень похож был парень на Стовра. И волосом медовым, и статью молодецкой, и синью глаз веселых. Задумала через него отомстить бывшему любовнику. Цвету со света сжить — пусть Ивко век мучается…

… Вынырнула Тэя из памяти Кузнечихой и захотелось ей вымыться, как будто в сточную канаву только что угодила. А из пустых глаз знахарки на нее смотрели чужие, злые глаза, полные ярой ненависти ко всему чистому и доброму.

Поняла Тэя, что не сможет оставить все как есть, но теперь не время. Нужно Цвету сначала спасти. А злыдень уверился в своей силе, подумал, что отступила перед ним молодая да неопытная девчонка и разразился в лицо ведунье громким торжествующим хохотом.

— Так где, говоришь, девушку-то запрятал? — тихо спросила Тэя.

— Вспомни, ведунья, какой день-то сегодня. Негоже красной девице такой праздник пропустить, — с усмешкой проговорила не своим, а грубым мужским голосом Кузнечиха.

И Тэя, не проронив больше ни слова, вышла из землянки. Облегченно вдохнула по-осеннему холодный, напоенный влагой воздух. Встряхнулась всем телом, словно хотела избавиться от налипшей грязи.

Грай сидел на коньке крыши, а как только увидел ведунью, устроился на ее плече.

Осеннее равноденствие, отмечаемое в народе две недели, считается одним из основных праздников. Собран урожай. В избах на почетном месте стоит праздничный сноп. Каждый день этих двух недель люди чествуют богов. Вот и нынче был особый день богини любви и домашнего благополучия — Любы. А еще и праздник всех незамужних девушек. Соберутся они на вечерних гульбищах за околицей. Станут хороводы водить, с парнями в горелки играть. А как стемнеет, разведут особый костер-краду, в котором сожгут принесенные дары: бусы из рябины да ленты из кос. Начнут играть шуточные обрядовые свадьбы. А главной на этом празднике будет нарядная березка — символ девичьей чистоты и невинности.

Вздрогнула Тэя, поняв наконец страшный бесовской замысел. Поспешила за околицу.

На поляне, перед невысоким пологим холмом, на котором высилась ограда древнего деревенского святилища с идолами-чурами богов и узорчатым расписным храмом, росло несколько берез. Тэя по очереди обошла деревья, внимательно присматриваясь к каждому. Наконец подошла к двум березкам, которые стояли немного в стороне. Еще издали ведунья заметила, как по-осеннему желтые листочки одной из них трепещут невпопад с дуновением ветра. Понурой и одинокой казалась она рядом со своей подруженькой, поникли ее веточки, как обессиленные руки. А Грай уже сидел на ее ветвях, первым заметив ее необычность.

Остановилась ведунья перед березами, собираясь читать контрзаклинание, но тут громко каркнул ворон, и Тэя резко отпрянула в сторону, оттолкнув бросившуюся на нее сзади Кузнечиху. Та с разбегу ухватилась за березу и застыла на долгое мгновение. А дерево медленно опустило почерневшие ветви, его листья скукожились и опали разом, словно их опалило невидимым пламенем.

— Окаменей, злыдень! — громко выкрикнула ведунья и ударила посохом по спине Кузнечихи.

В тот же миг возле погибшей березы встал черный валун, по очертанию похожий на скрючившуюся в судорогах женщину. А рядом с камнем лежала без сознания девушка.

С тех пор лежит у околицы Зяблихи черный камень, а люди иногда слышат, как в особо темные ночи воет кто-то внутри него леденящим кровь голосом.

А на ветвях молодого дубка, который рос в усадьбе ведуньи, появилась еще одна ленточка, которую принесли Ивко и Цвета после своей свадьбы.

Подкидыш

Небо потерялось среди черных туч. Всполохи молний, громовые раскаты, шум хлещущих струй дождя, завывание холодного ветра — все смешалось в одном жутком круговороте.

По широкому лугу в направлении леса, чернеющего на его краю, бежала женщина. Волосы выбились из-под ее платка, липли к лицу, закрывали глаза. Мокрая юбка цеплялась за ноги, путалась и мешала бежать. Но женщина не могла убрать волосы или подтянуть отяжелевший от воды подол: она обеими руками поддерживала огромный живот.