Убить Ланселота - Андрей Басирин

– А что, – неуверенно спросил Истессо, – остальные скоро подтянутся?

Менестрель и громила переглянулись.

– Остальные?

– Ну… другие разбойники.

– Кроха, – сказал Квинта-Ля, – загляни в корзину. Клянусь Эвтерпой, там что-то осталось со вчерашнего. Сапподжиатурь нам яичницу, а я пока объясню Хоакину суть дела.

Бородач недовольно подчинился. Ему хотелось посидеть у костра, вставить в разговор свои пару монеток, но ослушаться Алана было невозможно. Зашуршали ветви крушины, и Кроха исчез в темноте.

– А ты ведь прав, парень, – серьезно сказал Алан. – Вольница Деревуда переживает далеко не лучшие времена. Еще лет пять назад нас было несколько десятков. Куда все подевались? Кто-то умер от ран и болезней, кому-то опротивел разбой… Но в основном все разбежались из-за неверия.

Музыкант достал из кармана книжку в иссиня-черной обложке.

– Держи. Только осторожно: здесь плоды моих многолетних трудов. Насладись-ка.

Книга оказалась теплой и трепещущей, словно пойманный воробей. Под ревнивым взглядом Алана студент перелистнул страницу. Потом еще одну. Белиберда какая-то.

– Н-ну… – осторожно протянул он, чтобы не обидеть менестреля, – занятно, пожалуй.

Взгляд Алана сделался тревожным, как у кошки, чье потомство складывают в мешок и несут к реке.

– Занятно?! Ты сказал – занятно… Ладно. Простим профану, что не способен пикколо отличить от гобоя. Здесь, – Квинта-Ля веско похлопал по черной обложке, – заключен квинтэссенций передовой мысли нашего мира. Теория Вольного Застрельничества. Слушай!

И Квота Квинта-Ля начал свой рассказ.

Вольные стрелки, говорил он, существовали всегда. Всегда находились люди, склонные отнимать и делить, вместо того чтобы складывать и умножать. Разница между финансистами и разбойниками мала. Те и другие пользуются одинаковыми приемами: «Переложим дублон из одного кармана в другой, – говорят они, – посмотрим, что получится». Вот только экономисты перекладывают монеты из своего кармана, а разбойники – из чужого.

Но и у тех и у других денег почему-то прибавляется.

А раз так, то разбой привычен и понятен человеку. Под него только надо подвести научную базу. Что Алан и сделал.

– Я, – перелистал Алан книжку, – расписал базовую архетипику застрельничества. Создал календари, вычертил графики сезонной ограбляемости. Начать, пожалуй, следует с этого.

На странице чернела септаграмма. В углах ее можно было прочесть нижеследующее:

Идеален, романтичен, —В общем, парень преотличный.За него мы все горой,Каждый скажет – вот герой.

Распутник он и пьяница, —Народ к нему потянется.

Он самобытен, он талант,И всяк ему желает зла.Его хлопками одобрим,Духовный мир у ем внутри.

И так далее. Рядом с каждой надписью была нарисована картинка, изображающая героя стихотворения. Романтическая Подруга вышла пухлощекой и губастой. Для Пламенного Мстителя художник не пожалел черной краски, и мститель вышел похожим на сарацина.

– Ну как?

– Стишки подкачали, – честно отозвался Истессо. – И рифмы… того…

– Ну да, – насупился Алан. – Сейчас ты поведаешь мне, как сухим, безжалостным анализом убивать пламенные порывы вдохновения. Ну давай, давай. Ты ведь это хотел сказать?

Хоакин чуть отодвинулся. Психов он побаивался с детства.

– А то, что я ночей не спал, сочиняя, – тебя не волнует? Душу вкладывал! В муках бился над каждой строчкой! Впрочем, ладно. Что с профана взять? Перед тобою основной закон вольного застрельничества. В переводе на человеческий язык он звучит так: «Чтобы банда (шайка, ватага, клика) существовала неразрывно но времени и пространстве, ее основу должен составлять разбойный септет». Аранжируешь?

– Нет.

Появился Кроха, неся сковороду и корзинку с яйцами.

– Подвиньтесь, ребята. Сейчас яичница будет.

Музыкант его не слышал.

– Ты бемоль, Хоакин! – объявил он. – В смысле, болван. Объясняю снова. Без капитана шайка разве может быть?

– Не может.

– Правильно. А у капитана должна быть подруга. Улавливаешь?

– Ну.

– А какая шайка без беглого монаха? Или менестреля? – Его палец заскользил по септаграмме. – Вот и получается: пока среди разбойников не отыщутся семь главных фигур, банда обречена на вымирание. Стрелков никто не станет принимать всерьез. И наоборот: если семерка собрана, никакие преследователи не страшны.

Затрещал, плавясь на сковороде, жир.

– А! – До Хоакина наконец что-то стало доходить. – Значит, Капитан, Беглый Монах, Верзила, Менестрель, Романтическая Подруга…

– А также Пламенный Мститель и Неудачливый Влюбленный, – подсказал Кроха. – Без них никак.

– Ну да. Никак. – Алан в воодушевлении вскочил на ноги. – Вот и получается разбойный септет. Стоит его собрать, и произойдет чудо! Сердца исполнятся отваги и любви к приключениям. Людям станет безразлично, что справедливость – это миф. Что виконтам и переодетым красоткам в лесу делать нечего. Произойдет великая вольнострелковая алхимия.

…Время неумолимо близилось к рассвету, а Квинта-Ля все не умолкал. Костер догорал, мерцая лалами и рубинами углей. Потянуло утренней свежестью.

– Я… я, пожалуй, согласен, – устало сказал Хоакин. – Но что я должен делать?

– Сущие пустяки. Мы возродим славу деревудской вольницы. Кроха исполнит роль Верзилы. Я – конечно же Народный Менестрель, а…

– Корин – Капитан?

– Да.

– Это всего лишь четверо. Хок будет Мстителем. Надо еще троих.

– У меня возникла великолепная триоль. Кроха, способен ли ты на жертвы?

Бородач приосанился:

– Всегда.

– Знал, что не собьешься с такта. Ты сможешь найти Катарину?

– Шалунью нашу? Хохотушку? Принцессу?

– Да. Сыграем скерцо: у Корина болят зубы? Наведи его на мысль, что знаешь отличную ворожею. Нам бы выманить его из леса, а там уж полдела сделано.

Алан обернулся к Хоакину:

– Корин – фагот, каких мало… – Он многозначительно поднял палец. – Ворчлив, саркастичен, однако в душе – романтик. Пусть больной зуб станет его путеводной звездой.

– Улавливаю! – с жаром подхватил Кроха. – Улавливаю. Ты гениален, мой друг. Значит, Катарина – жертва несправедливости…

– …а жестокий отец принуждает ее выйти замуж за негодяя. Проницательность, Кроха!

– …естественно, благородный разбойник с перевязанной щекой…