Убить Ланселота - Андрей Басирин

– Э, э! Что это он?! Куда?!

– Истессо, оставьте свои фокусы!… Что за выходка?!

Гаревая дорожка уходила направо. Хоакин сворачивать не стал. Он все бежал и бежал вперед: через трибуны Градского Колизея, мимо скамеек, плакатов, мимо онемевших от удивления однокурсников. Град Града уходил в прошлое. Таяли в тумане семь потерянных лет, наполненных зубрежкой, страхом перед преподавателями, бесшабашными пирушками, дуэлями…

«Уйду в разбойники, – думал Хоакин. – Как я раньше не догадался? Буду восстанавливать справедливость. Отнимать у богатых, раздавать бедным».

Вечером того же дня он оказался в Деревуде, в обители вольных стрелков. И это тоже было своего рода чудо. Достаточно глянуть на карту: где Град Града, а где Деревуд?

То-то же.

Лес смыкал над головой студента зеленые кроны. Семь лет кабинетной жизни не прошли даром: от лесных запахов у Истессо закружилась голова. Древесные корни – не кубические, не корни уравнений – лезли под ноги. Птицы весело щебетали всякую ерунду. Они знать ничего не знали об изочарах и магопотенциалах.

– Ля, маэстро Кроха, – пропела над головой студента дубовая ветвь. – Человек.

– Че?…

– Путник, друг мой. Могу прозакладывать смычок, онне граф и не аббат. Хе-хе! Прослушаем его тремоло, маэстро Кроха?

– Че?…

Хоакин завертел головой. Звуки доносились откуда-то сверху.

– Кто вы?! – крикнул он, задрав голову. – Что вы там делаете?

– Мы вольные стрелки, парень. Кошелек или жизнь!

Ветви зашуршали, и на тропу скакнул человек. В зеленом камзоле, тонконогий, круглоголовый – он напоминал богомола. Из-за спины разбойника виднелся гриф китарка. На носу поблескивали очочки.

– Деньги отдавай и не фа-ля-соль. Понял?

В руках очкарика блеснула шпага. Сразу видно – часто держать оружие ему не приходилось.

– Ты разбойник, что ли?… Так бы и сказал.

– Разбойник… Я вольный стрелок. Алан Квота Квинта-Ля, к вашим услугам, – расшаркался стрелок. – Трувер и миннезингер лесной братии.

– А я Хоакин Истессо. Только денег у меня нет.

– Че? Че он грит?

Кусты зашевелились. Из них выбрался великан в кожаной безрукавке – чернявый, с глумливой сатирьей рожей. В нечесаной бороде его застряли березовые листочки.

– Денег нет, говорит, – сообщил Алан. – Совсем.

– Это зря. – Громила почесал бороду. – Это мы проверим. И все равно ограбим и убьем. Только уже без удовольствия.

Хоакин вздохнул:

– Убивайте. Но денег у меня все равно нет.

Он снял с плеча сумку и бросил очкарику. Тот пошарил внутри и согласился:

– Не врешь. С деньгами у тебя полная кабалетта. Жрать небось хочешь?

– Ага.

– Тогда идем. Эй, маэстро Кроха! Хоакин наш гость, так что личико повежливее сделай. Покажи, что здесь и как. А я пойду распоряжусь что-нибудь рубато.

Квота Квинта-Ля умчался. Громила проворчал нечто неопределенное и нырнул в кусты. Вернулся он в шикарном берете малинового бархата.

– Добро пожаловать в Деревуд, усталый путник. Рад, что ты не стал отбирать у Алана шпагу и бить его коленом в живот, как собирался. Собирался, собирался, по глазам вижу. Видишь тот куст? – Грязный палец вытянулся к зарослям ежевики. – Там Соль Брава. Шести дублонам с полутораста шагов в глаз попадает.

Хоакин уважительно затаил дыхание.

– Теперь посмотри налево.

Студент послушно повернул голову.

– Рут Доднапью. О ее меткости шепотом говорят. Вслух боятся, понял? Горда, обидчива, злопамятна – истинная дочь леса.

– Э-э… Застрелит?

– Хуже. Глаза выцарапает. А вон там…

– Вообще-то я иду в Агриппию, – сообщил Хоакин. – У меня там родственники.

– Мы их оповестим. Назначим выкуп. Очень большой.

– Да вы и очень маленький вряд ли получите.

– Ничего, ничего, не спорь. Так полагается.

Некоторое время они шли в молчании. Потом верзила достал из кармана красную шелковую косынку.

– На, повяжи на шею. Через две сосны Самуэллир сидит.

– А он что?

– Близорукость минус двенадцать. На слух стреляет.

– И?

Кроха вздохнул:

– Это косынка его жены. Самуэллир ее боится до дрожи в пальцах. Жены, я имею в виду, жены, не косынки. Может, и пронесет тебя, бедолагу.

Хоакин вновь заозирался. На душе стало светло и радостно. В лесу щебетали птицы, прыгали по ветвям белки – отчего бы здесь не водиться разбойникам?

Экскурсия продолжалась до самого разбойничьего лагеря. Когда меж деревьев завиднелись отблески костра, Кроха погрустнел.

– Ну вот и все. Пришли. Сейчас представим тебя капитану. Корин! Эй, Ко-орин! – закричал он.

Из сумрака вылепилась тщедушная фигурка в плаще-невидимке и огромных болотных сапогах. Щека разбойника была перевязана платком.

– Корин, у нас сюрприз.

– Сюрприз? Где? Который? – Разбойник говорил отрывисто, словно лисица, лающая на ежа. – Барон? Виконт?

Он придвинулся к Хоакину нос к носу. В лице его мелькнуло благоговейное выражение:

– Неужто епископ?!

– Нет, Корин. Это всего лишь студент. В Агриппию к родителям идет.

Глаза Корина подозрительно блеснули:

– Студент? Не шпион?

– Не беспокойся. Лучше проверь, не осталось ли сухарей. Гостя надо кормить, поить, ну и прочее, что полагается.

Капитан проворчал что-то и растворился во тьме. Послышались булькающие звуки, словно кто-то полоскал горло. Бородач уважительно посмотрел вслед:

– Таков он, наш Корин. Зверь! Слова лишнего не скажет, все как молния: фырь! фырь! А уж в бою страшен!…

В последнем Хоакин сильно сомневался, но говорить об этом не стал. Они двинулись к поляне. Сквозь кусты пробивались неяркие отблески огня. Квота Квинта-Ля сидел возле костра, копаясь в сумке Хоакина. Заслышав шаги, он поднял взгляд:

– Маэстро Кроха, ага. Недурная экспозиция, смотри! – он потряс в воздухе сумкой. – Наш юный друг неплохо аранжирован. Сыр, ветчина, лук. Славный ансамбль, особенно ежели под пивко.

И протянул Хоакину кружку. Истессо сдул пену и сделал большой глоток. В голове мелькнула мысль: а стоило ли убегать из Града Града ради всего этого?

Можно утешать себя тем, что эти разбойники ненастоящие. Что истинные стрелки – они где-то в патруле. Или грабят виконтов на большой дороге. А эти так, для отвода глаз, для декорации. Но почему же они зовут Корина своим предводителем?

– Еще пива, парень? – Кроха потянулся к нему с кувшином.

– Нет, спасибо.

– Зря. Нашей, разбойничьей выделки пивушко.

– Тем более не надо.

Пиво сильно отдавало погребом. Оно вызывало в памяти мышей, гору промерзшей брюквы и моченные в бочке яблоки. Вполне возможно, что оно называлось «Старый душегуб» или «Почтенный волочильных дел мастер». Пивовары никогда не отличались буйной фантазией, когда дело касалось названий.