Орда - Дмитрий Барчук

– Марина Кирилловна?.. Добрый день! Вас беспокоит друг вашего мужа из Москвы, – голос в телефонной трубке был приторно вежливый, но таил в себе какую-то угрозу, так обычно говорят похитители детей в крутых американских боевиках.

У Аксаковой все похолодело внутри. Неужели Алешка? Вдруг что-то с ним стряслось? Только поэтому она не бросила трубку, а наоборот, что было сил сжала ее.

– Мой муж сейчас как раз в Москве, – демонстративно спокойно ответила она.

– Нам это прекрасно известно, – продолжил голос, но уже от множественного числа. – Знаем и цель его поездки. Оформление лицензии на разработку одного нефтяного месторождения, не так ли? Именно об этом мне поручено переговорить с вами, многоуважаемая Марина Кирилловна.

«Слава Богу, не Алешка! – пронеслось у нее в голове, но тут же один страх сменился другим. – А что с Андреем?»

– На эту тему вам… Не знаю, как вас по имени-отчеству…

– Называйте меня просто Виталий Витальевич, – представился звонивший.

– Так вот, любезный Виталий Витальевич, решением этого вопроса занимается мой муж – Андрей Александрович Аксаков. И если у вас возникли какие-то проблемы, то лучше обратитесь к нему, – отрезала жена бизнесмена, давая понять незримому собеседнику, что тема беседы исчерпана.

– Не бросайте трубку, многоуважаемая, – предупредил мужчина на другом конце телефонного провода. – Разговор мой – к вам, и только к вам. Я буду предельно краток. Только дослушайте до конца. Андрей Александрович – очень волевой, очень целеустремленный человек, и если он за что-нибудь взялся, то никогда не отступится. Но в данном случае, поверьте, он вошел в противоречие с весьма влиятельными людьми…

Здесь Марина Кирилловна не выдержала и сорвалась:

– Мой отец – министр энергетики – разве не влиятельный человек?

Гневная фраза женщины, которая по праву могла причислять себя к высшему обществу страны, одернула собеседника. Он примолк. Видать, был из породы холуев, подчиняющихся окрику любого барина.

– Тысяча извинений. Вы только не подумайте, что я хочу принизить значимость и влияние Кирилла Сайфутдиновича, – залебезил москвич. – Ни его, ни ваши финансовые интересы от того, кто будет разрабатывать месторождение – ваш муж или мои друзья, ни в коем случае не пострадают. Я вам скажу больше: мои друзья уполномочили меня сразу предложить вам сумму, значительно превышающую все ваши первоначальные затраты, компенсирующую весь моральный ущерб и даже включающую некоторую премию.

Конечно же, следовало послать этого наглеца куда-нибудь подальше и бросить трубку. Но Марина Кирилловна была женщиной практичной и поинтересовалась:

– Какой же, любопытно будет узнать, может быть, по мнению ваших друзей, сумма нашего отступного?

– Десять миллионов. Десять миллионов долларов США. Хоть наличными. Хоть в виде вклада на любое имя в удобном для вас банке, – спокойным голосом, словно речь шла о какой-то мелочевке, поведал Виталий Витальевич.

У Аксаковой перехватило дух.

Надо же, целых десять миллионов гринов! Это же в три раза больше, чем они имели до этого вместе с «Инвестом», с недвижимостью, с машинами, со всем остальным барахлом. На эти деньги можно просто жить, вообще не работая. Положить их в надежный банк на валютный депозит под 10 процентов годовых. Получается миллион долларов в год одних только процентов. Да она даже в Москве за год не потратит такую уйму денег! И вообще, сколько можно состоять прислужницей и нянькой у алкоголика?!

Эта буря эмоций заняла лишь несколько секунд, после чего Марина Кирилловна твердо и решительно ответила:

– Тридцать миллионов. И ни центом меньше.

– За каждый урок ты будешь получать полтинник серебром. Хоть ты и пленник. Но рабства в Московии нет. Посему я тебе буду платить за твою работу, – увещевал меня Василий Афанасьевич, прежде чем отбыть на войну. – Занятия проводить ежедневно, окромя воскресенья. Время уроков не ограничено. Пока мадам вконец не устанет. Но не менее двух часов. Особливо важен для меня результат. Научишь Маришку нашему языку, дам тебе денег, и ступай куда глаза глядят. А ежели обманешь или разумения не хватит, пеняй, братец, тады сам на себя. Чай не забыл еще Белогорскую крепость, какая участь ждала пленных?

То-то. Все в твоих руках. Бог даст, к весне возьмем Москву, и кампания закончится. Вот тогда и придется тебе ответ держать. И не только передо мной, но и перед самим Великим Царем. Помни об этом.

Наставив меня на труды праведные, воевода стал прощаться с семейством. Поклонился матери, обнял сына Ивана за плечи, поцеловал младших ребятишек, махнул головой старшим женам, а потом вдруг схватил на руки француженку, так что та даже взвизгнула от неожиданности, впился в ее алые губы и долго стоял так посередь горницы в окружении всей семьи. Потом, как ни в чем не бывало, опустил ее на пол, взял с сундука кривую турецкую саблю, прицепил к поясу, нахлобучил папаху, еще раз поклонился, теперь уже всем, и, ни слова не говоря, вышел в сени. Тут же Елена и Бортэ запричитали в один голос. Старуха мать осенила уходящего сына крестным знамением. Заплакали дети. Мари облегченно вздохнула, но для виду вытерла сухие глаза платком. Иван насупился и уткнулся глазами в пол. И только Азиза и я никак не высказали своих чувств.

Час моего разоблачения настал. На следующий день после отъезда воеводы Азиза с утра послала конюха Степана в книжную лавку, и вскоре он вернулся оттуда с целой стопкой различных книг. Думаю, что и в Петербурге нельзя было приобрести больше литературы по изучению французского языка, сколько притащил Степан. Бедняга даже прихватил сочинения господина Вольтера на философские темы, чем окончательно привел меня в полное замешательство.

Я с важным видом осмотрел привезенные книги, некоторые даже полистал, выбрал парочку из них, что потоньше и где буквы были покрупнее. И, набравшись невероятной наглости, объявил, что я готов репетиторствовать.

Мари задерживалась. Похоже, прихорашивалась. Мне же это было только на руку: я успел повторить французский алфавит.

Наконец она появилась на лестнице. В светло-розовом шелковом платье с короткими рукавчиками. Свои золотые волосы она уложила в высокий шиньон. Такое небесное создание и на балах в губернских дворянских собраниях редко-то увидишь. А здесь, в глухом сибирском захолустье, среди этих серых, невзрачных азиатских женщин, одетых в какие-то мешкообразные сарафаны, она вообще казалась ангелом.

В горнице собралось все семейство. Азиза сидела на стуле и что-то вязала. Елена с Бортэ разбирали пряжу. Притихшие Димка с Настей сидели на полу. Иван стоял, с важным видом прислонившись к мужской лестнице. И даже старуха вылезла из своей каморки и сейчас возлежала на топчане рядом с печкой, грея свои кости.

Я попросил Ивана принести бумагу, перо и чернила. Молодой человек охотно выполнил мою просьбу.

Мари присела на краешек стула и ослепила меня очаровательной белозубой улыбкой. Я совсем растерялся, но потом вспомнил пяток расхожих французских фраз типа «Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Где ты живешь? Кто твои родители?». На все мои наивные вопросы девушка отвечала спокойно, с достоинством и неизменной сияющей улыбкой. То, что ее звали Мари, вы уже знаете. Тамилия ее была Бортез. Кстати, ей только вчера исполнилось восемнадцать лет. Она пыталась жестами объяснить это своему супругу, но этому чудовищу от нее было нужно только одно. Ее родители – обедневшие дворяне из Бордо. Она закончила школу при монастыре кармелиток. Поскольку семья едва сводила концы с концами, родная сестра ее матери, Сесиль дю Буа, в свое время удачно вышедшая замуж за итальянского музыканта, пригласила ее в Милан. Недавно дядю Луиджи назначили главным дирижером знаменитой миланской оперы. Мари решилась и села на корабль, плывущий в Геную. Но едва судно прошло Гибралтар, как на него напали пираты. Дальше – неволя, гаремы, Стамбул, Бахчисарай, Тобольск и Томск.

Не скрою, что смысл девичьего рассказа дошел до меня не сразу. Я не раз переспрашивал ее «кэс ке сэ?», а потом с важным видом кивал головой и приговаривал «уи, уи…». Уже через десять минут француженка поняла, какой из меня учитель, но виду не подала. Напротив, она подсела ко мне ближе, сама открыла латинский алфавит и нашу азбуку и начала выпытывать, какая буква кириллицы соответствует букве ее родного языка. Так мы просидели, склонясь над книгами плечом к плечу, все два часа. Она задавала вопросы, а я лишь твердил как попугай два слова: «уи» и «нон».

Женщины – все-таки проницательные создания. Каким-то шестым чувством моя ученица уловила, что мои познания в области русско-французского языкознания исчерпаны, и, проведя рукой по утомленному лобику, она встала из‑за стола, давая понять всем своим видом, что на сегодня экзекуция завершена.