Орда - Дмитрий Барчук

Учитель тут же вскочил с матраца, благо, брюк перед сном он не снял. Андрей же сделал кислую мину, но все же, как послушный телок, поплелся за женой, словно на заклание.

– Ах, хорошо! Ну-ка, поддай еще парку! И веничком! Да посильней! Еще! Со всей силы! Ух! – дальше Аксаков использовал в основном междометия для выражения полноты чувств, распирающих его распаренное тело.

Наконец и он упарился. Встал с полка, весь в березовых листьях, и вовремя поддержал товарища, который чуть не завалился на каменку. Перестарался, бедняга.

Потом они синхронно нырнули в бассейн. Холодная вода обожгла, но минуту-другую они еще плескались, затем кожа пошла пупырышками, и их начал пробирать озноб. Андрей первым взобрался наверх по хромированной лестнице и помог вылезти другу.

Еще раз зашли в парилку. Но уже для сугреву. Поддавать жару не стали. А просто сидели, расслабленные, и тащились.

Первым тихий кайф нарушил хозяин.

– Ну и как тебе Тартария? – спросил он учителя истории.

– Бред собачий! – ответил Киреев. – «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

– Чехова цитируешь? «Письмо к ученому соседу», кажется? – спросил Андрей.

Владимир не ответил. Тогда хозяин продолжил.

– Я бы не стал столь категорично и невежественно, подобно чеховскому персонажу, рубить с плеча. Он ведь тоже доказывал, что люди не могли произойти от обезьян, потому что иначе бы у них был хвост и дикий голос. Давай размышлять более логично, как подобает людям третьего тысячелетия. В каком году Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок? Правильно, в 1440, в Страсбурге. У тебя прекрасная, можно сказать, энциклопедическая память. Профессор Могилевский может по праву гордиться таким учеником. Ну а на Руси первопечатник Иван Федоров нечто подобное воспроизвел с опозданием на полвека. Вот всегда так! Отстаем от Запада вроде бы на чуть-чуть, но оказывается, что навсегда. А теперь давай, коллега, просто представим себе, что творилось в подлунном мире, до того как люди научились тиражировать в достаточно массовом порядке свои мысли, произведения, летопись… Допустим, ты – владыка (король, царь, князь, папа римский), а я – твой летописец. Волею судьбы ты сейчас оказался на коне, народы пред тобой трепещут, тебе поют хвалебные песни. Но ты знаешь, что так было не всегда, твой род не такой старинный и великий, как бы тебе этого хотелось, более того, совсем недавно твои предки ходили если не в рабах, то в вассалах другой державы, которая сейчас переживает не лучшие времена. Что бы ты сделал? Я думаю, что вызвал бы меня, своего летописца, и поставил бы передо мной следующую задачу. Всю летопись переписать. Все, что может бросить хоть малейшую тень на твой славный род или твою великую церковь, из летописи выкинуть. А вот врагов твоих, некогда великих и опасных, опустить ниже уровня городской канализации, чтобы и пикнуть не смели, и носа оттуда не высовывали. А то, не дай Бог, взыграет у них забытая доблесть, и намоют они тебе в очередной раз шею. А чтобы стимул у меня, летописца, был, можно мне и деньжат подкинуть, а заупрямлюсь, так у тебя и палач всегда наготове.

– Ты что, хочешь сказать, что вся история сфальсифицирована? – обливаясь потом и задыхаясь в горячем воздухе парной, выдавил из себя учитель.

– Пойдем в предбанник, мыслитель. Не то думать нечем будет, мозги все выпарятся, – Аксаков хлопнул товарища по мокрой спине и вытащил его из сауны.

Предбанником Андрей Александрович называл просторную комнату площадью квадратов тридцать пять, где стояли два дивана – один большой, другой поменьше; два кресла, если садился в такое, то вставать из него уже больше не хотелось; а также бар, журнальный столик, холодильник, цветной телевизор с диагональю в полметра, камин и стол для русского бильярда.

Киреев тут же провалился в кресло и стал ждать ответа на поставленный вопрос. Хозяин же не спешил. Он подошел к холодильнику, открыл дверцу, и счастливая улыбка озарила его лицо.

– Ну какая же умная баба моя жена! – радостно воскликнул он, потрясая двумя запотевшими бутылками «Хенекена». – Знает же, стерва, что после бани запоя уже не будет, а нутро промыть надо.

Аксаков в чем мать родила разгуливал по «предбаннику». Из бара вытащил две большущих кружки, потом пошлепал за открывашкой в другой конец комнаты. Наконец янтарный напиток запенился в кружках, и умиротворенный домовладелец распластался в кресле напротив своего друга.

– Вся наша история, братец, из «Повести временных лет». Сиречь Радзивилловской летописи, которую любезно подарили немецкие купцы самому главному русскому западнику всех времен императору Петру Первому в 1712 году в славном городе Кенигсберге, где, как вы помните, милейший мой, даже руины навевают философию и метафизику. Что касается других источников – Лаврентьевской и Ипатьевской летописей, то они, к сожалению, вторичны. Они лишь развивают некоторые моменты «Повести временных лет», не более. Эти летописи гораздо более позднего происхождения, чем принято у нас считать. И посему, дорогой мой коллега, вопрос о татаро-монгольском иге на Руси у меня под очень большим сомнением. Ну какие, скажи, завоеватели, будут брать с побежденных ясак размером в десятину? Почему во время так называемого «ига» расцветают монастыри? А русские юноши почитают за великую честь служить в ордынских войсках? Знатные московские бояре женятся на татарках, а татары – на русских девках? Тут что-то, братец мой, нечисто. И откуда, скажи мне, пожалуйста, у Запада такой патологический страх перед нами? Сколько крестовых походов объявляли папы римские против «схизматиков и татар»? Похоже, что мы – все народы, населяющие современную Россию и близлежащие страны – как раз и были той самой Ордой, покорившей когда-то Европу…

– Доказательства? Где доказательства? – не выдержал и перебил друга Киреев, предварительно до дна осушив кружку.

Аксаков тоже отпил несколько глотков, загадочно улыбнулся и сказал:

– А вот ты их и найди. Я только поставил проблему, а тебе ее решать. Я же – не ученый-историк. А так – погулять вышел. Напоследок всего один вопрос. Скажи, пожалуйста, если бы сейчас у нас не было ни газет, ни книг, ни радио, ни телевидения, ни Интернета, кого бы население планеты считало победителем во Второй мировой войне? Молчишь? Да, со всеми этими достижениями цивилизации подавляющее большинство землян думает, что войну выиграли американцы. Про русских даже и не вспоминают. А ты взываешь к совести средневековых летописцев, у которых был один цензор – их государь, светский или духовный – один черт. А теперь пойдем в парилку. Твоя очередь ложится под веники. Я уж тебе задам парку…

– Ой, матушка моя, ой, батюшка мой! Христом Богом заклинаю вас, Василий Афанасьевич, – не губите. Нет больше мочи моей терпеть! – взмолился я под ударами пихтовых веников томского воеводы.

Кажись, мои мольбы дошли до мучителя, и он, обдав меня ушатом горячей воды, выкинул из бани в сугроб. Но не успел я и рта раскрыть, дабы высказать свое возмущение, как дверь бани распахнулась, выплеснув в морозную звездную ночь клубы пара. И вывалилась вся троица: воевода и Митяй с Томой. Асташев, похрюкивая от удовольствия и подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, устремился вниз, к реке. А казаки, вытащив меня за руки и за ноги из сугроба, с гоготом потащили вслед за ним. Я и опомниться не успел, как оказался в проруби. Рядом со мной плескался воевода, казаки нырнули тоже. Галдели, обливали друг дружку, ухали. А мое тело тем временем сводила судорога, и я, хватанув в последний раз студеного воздуха, топором пошел ко дну. Благо, Митяй вовремя спохватился, поднырнул под меня и вытащил на лед.

Потом меня еще долго парили, приводя в чувство. А под конец влили в рот чарку водки, завернули в тулуп, взвалили на плечи, словно бревно, и понесли в дом воеводы.

Так началось мое пребывание в Томске.

Проснулся я поздно. И хотя стекла в окне были мутные и тусклые, вся комната была залита солнечным светом. Видать, время подошло к полудню. Я лежал на широкой деревянной кровати, от обмазанной глиной стенки исходило тепло: верно, за ней был дымоход. Остальные три представляли собой крепко сбитые, посаженные друг на дружку оструганные бревна, проконопаченные в стыках пенькой.

Я присел на кровать и огляделся. Да, роскошью здесь, прямо скажем, и не пахло. Сколоченный из грубых досок косоногий стол, почерневшее и облупившееся местами зеркало, под ним ушат с водой, странная икона в углу под самым потолком (богородица почему-то была изображена в кокошнике) и табурет, на котором лежали выстиранные и выглаженные широкие шаровары, рубаха из грубого льна и душегрейка без рукавов. Под стулом стояли валенки.