Золотой дикобраз - Мюриел Болтон

Анна вскочила на ноги вне себя от ярости.

— Это уже слишком. Ты просто обнаглел. Убирайся прочь, и чтобы я никогда тебя больше здесь не видела ни по этому, ни по любому другому поводу.

Она двинулась, чтобы дернуть шнур звонка. У него в запасе было всего несколько секунд, прежде чем войдет стража.

— Значит, я обнаглел? Нет, это ты перешла все границы разумного. Но почему? Он ни разу в жизни не сделал тебе ничего плохого. Он любил тебя, это правда. Любил, и больше ничего. Так почему же? До сих пор не могу понять почему. Да у тебя души не больше, чем у тряпичной куклы. Самая дешевая шлюха в самом грязном квартале Парижа в десять раз благороднее и порядочнее, чем ты. По крайней мере, она хоть что-то дает. А ты… ты только берешь. Ты забрала у него все — его сердце, его жизнь. А теперь ты бросила его на погибель в темницу. Многие годы ты держала его на привязи своей лживой клятвой, ты отобрала у него регентство, ты спровоцировала его на мятеж, и вот теперь он нужен тебе, чтобы издеваться и получать от этого удовольствие. Ты собираешься его убить? Я спрашиваю тебя! Если да, то помни — ни во Франции, ни во всем мире не будет для тебя такого места, где бы я не смог отыскать тебя! Помни! Называй это предательством, если тебе так нравится, если это слово так прилипло к твоему лживому языку!

И Дюнуа вышел, громко хлопнув за собой дверью. Слава Богу, хоть удалось сказать несколько слов правды в лицо этой злобной лицемерке.

Но, когда, уже будучи в седле, он торопливо выезжал за ворота, гнев его начал стихать и смешался с тихим отчаянием. Конечно, это хорошо вылить все, что накопилось, но Людовик по-прежнему в Бурже, и как его вызволить оттуда, неизвестно. «Во всяком случае, только не через Анну, это уж точно», — горестно думал Дюнуа, пришпоривая коня.

Слова Дюнуа так Анну взбесили, что она решила его немедленно арестовать. Но немного поразмышляв, передумала. Хлопот с ним будет большем, чем с Людовиком, а их и без того достаточно. Ничего, я еще заставлю его заплатить сполна. И пока у меня власть, Людовик останется в Бурже. Навсегда.

Вдруг ей вспомнились слова Дюнуа, она отчетливо их услышала: «У тебя души не больше, чем у тряпичной куклы!» И уронив голову на руки, Анна разразилась рыданиями. Это был плач, тяжелый и отчаянный, может быть, первый раз в жизни. Души не больше, чем у тряпичной куклы…

Как бы я хотела, чтобы это было правдой. Чтобы у меня действительно не было души. Тогда бы я могла спокойно делать свою работу, все то, что я должна делать, и не носить повсюду с собой эту тяжелую, саднящую пустоту, что внутри меня.

Глава 15

В Бретани после заточения Людовика и смерти отца ямочки на щеках Анны-Марии совсем куда-то пропали. Все время, сколько себя помнит, она по-детски мечтала о той поре, когда станет правительницей Бретани. Но, увидев лицо своего возлюбленного отца, тихое и безмятежное, его седые волосы, поблескивающие при свете высоких свечей, что стояли у него в ногах и голове, она упала на колени рядом с ним, и дыхание ее пресеклось сдавленным стоном. О многом, очень многом ей хотелось сказать ему. О том, что давно следовало сказать, что она беспечно откладывала на потом, но это «потом» теперь уже никогда не наступит.

После похорон, почти сразу же, на Анну-Марию подобно наводнению обрушились со всех сторон политики, солдаты, придворные, ну и, конечно, неприятности. Надо было выполнять условия мирного договора с Францией, а значит, платить контрибуцию, обменивать и выкупать пленных, заплатить жалование и расформировать бретонское войско (это тоже было одним из условий договора). Кроме того, ей предстояло разбирать личные жалобы и прошения.

Покойный герцог Франциск уделял своей дочери не меньше внимания, чем покойный король Франции своей. И хотя ей пришлось начать правление гораздо раньше и в условиях сокрушительного поражения, Анна-Мария с блеском доказала свою способность править, правда пользуясь советами благородного де Рью. У нее были все необходимые качества — ум, мужество, стойкость и (что немаловажно) юмор. Все получалось у нее очень хорошо. При дворе ее любили и уважали буквально все. Да и двор ее был более открытым и доброжелательным, чем насквозь пропитанный интригами двор французского короля.

И хотя по условиям договора Бретань становилась вассалом Франции и герцогиня Бретонская не могла выйти замуж без позволения короля, это все оставалось только на бумаге. В душе бретонцы продолжали быть независимыми и верили, что придет время и они перепишут конец этой позорной истории. Когда все неотложные дела, связанные с последствиями войны, были наконец улажены, встал вопрос замужества Анны-Марии. При этом никакого разрешения Франции никто испрашивать не собирался.

При дворе всегда существовала группа влиятельных придворных, которые были против помолвки Анны-Марии с Людовиком. И теперь даже тем, кто поддерживал эту помолвку, сказать было нечего — он был в тюрьме, к тому же женат. Однако сама Анна-Мария упорно настаивала на своей помолвке, хотя с момента его заточения не имела о нем никаких известий. Посылались многочисленные гонцы, но они возвращались с недоставленными письмами.

Она послала за Максом, печальным, угрюмым Максом, который теперь редко показывал в улыбке свои неровные зубы. Его господин в неволе, без необходимой одежды, даже без знаменитого алого костюма, разве такое можно перенести. Лицо его немного прояснилось, когда Анна-Мария вручила письмо для Людовика и тугой кошель с золотом, что должно было помочь получению письма адресатом. Он быстро собрался, одевшись так, чтобы никто не узнал, и отбыл в Бурже. С собой у него также был алый костюм, тщательно уложенный в плоскую кожаную сумку.

Пока Анна-Мария все ждала возвращения Макса, ее со всех сторон осаждали поклонники, рассчитывая сломить сопротивление. В числе претендентов на ее руку был герцог Бекингемский, обещавший поддержку в войне с Францией, инфант Испанский, герцог Итальянский, ну и много других попроще. Домогался ее и Ален д’Альбре. Она же продолжала упорствовать, утверждая, что уже помолвлена с Людовиком. Но давление все усиливалось и усиливалось, и ее стали одолевать мрачные предчувствия.

Часто бывало, когда она не в силах заснуть вскакивала с постели и подбегала к высокому сводчатому окну, напряженно вглядывалась во тьму, пытаясь разглядеть далекое окно в Бурже.

«Что там могло случиться? — в отчаянии задавала она себе один и тот же вопрос. — Почему так долго нет Макса с ответом?»

А Макс уже потратил все деньги, что были в кошеле, и украл не меньше. И все это ушло на подкуп, на взятки, чтобы передать письмо Людовику и получить ответ: Удастся ли это когда-нибудь? Сейчас в этом Макс был совсем не уверен. Подкупленный стражник заверял, что письмо незаметно просунет в небольшую зарешеченную щель в двери камеры Людовика, вместе с бумагой, пером и чернилами, чтобы тот мог написать ответ. Но шли недели, месяцы, а стражник все не приносил ответа, и Максу ни разу не удалось даже увидеть лицо Людовика в зарешеченном окне вверху башни, хотя он объезжал эту башню верхом тысячи раз. В конце концов, он решил прекратить бесплодные попытки и отправился в Амбуаз посоветоваться с Дюнуа.