Бомба для дядюшки Джо - Эдуард Филатьев

Любопытное признание! Этими словами Алиханов лишний раз подтвердил, что ему известно, чего добивается начальник Лаборатории № 2.

Но вернёмся к записке генерала Мешика:

«По мнению акад. Алиханова, Семёнова необходимо срочно привлечь к работаем, связанным со взрывом.

Такой же вопрос я задал акад. Курчатову. Он ответил, что Семёнова следует, бесспорно, использовать, но с работами по взрыву справится т. Харитон, а на Семёнова следует возложить дальнейшую разработку его теорий цепных реакций.

Говорил я о Семёнове и с проф. Харитоном, который дал блестящую характеристику Семёнову, но не выразил особого желания работать вместе с ним (правда, прямо этот вопрос не ставился).

О Семёнове так же хорошо отзывается проф. Лейпунский.

Наконец, я спросил, почему не привлечён Семёнов, у тов. Махнёва. Он сказал, что Семёнова надо привлечь, и просил меня переговорить с ним…».

Как видим, в академике Семёнове Курчатов не очень нуждался. Однако Берия думал иначе. И потому «семёновский» вопрос приказал решить как можно быстрее.

Приказал.

Но кому?

Всё тем же Завенягину и Курчатову.

28 февраля они доложили Лаврентию Павловичу, что задание выполнено. И положили на стол Берии письмо, полное многословия и лукавства, а также явного нежелания сотрудничать со «слишком умным» академиком:

«Согласно Вашему поручению мы, совместно с акад. Семёновым, обсудили форму привлечения его и руководимого им Института химической физики АН СССР к работам по использованию внутриатомной энергии…

Для осуществления этого необходимо расширить работы института и создать в нём специальный сектор, включив в состав сектора ряд крупных учёных. работающих сейчас в других учреждениях и организациях (академик Лебедев, академик Фок, член-корреспондент Ландсберг, член-корреспондент Келдыш, некоторые сотрудники Радиевого института и несколько немецких специалистов).

Академик Семёнов ставит как обязательное условие эти персональные перемещения…».

По существу выдвинутых Семёновым «условий» в письме не говорилось ни слова. А вот по поводу «ближайших учеников» академика было решительно заявлено, что профессора Харитона ему не отдадут:

«Что же касается работ, возглавляемых проф. Харитоном, они будут проводиться раздельно от работ Института химической физики в бюро, организуемом при Первом главном управлении».

Берия прочёл письмо со вниманием, аккуратно подчёркнув ключевые фразы. Затем ознакомился с мнением самого обиженного академика, который изложил своё видение проблемы в двух письмах — от 28 февраля и 2 апреля 1946 года.

Семёнов продолжал настаивать на том, чтобы Зельдович и Харитон работали под его началом, и чтобы в штат ИХФ зачислили других видных советских учёных. При этом честно и откровенно признавался в тех сомнениях, что мучили его:

«Можно ли быть уверенным, что я лично и наш институт справятся с поставленной задачей?

Нужно прямо сказать, что, объективно говоря, здесь есть известный риск, что есть опасность, что мы не справимся с этой задачей и тем нанесём некоторый ущерб государству. Для такой оценки есть две причины:

Я лично, как и все мои сотрудники, кроме Харитона и Зельдовича, являемся совершенными профанами в области физики ядра… Мы не имеем ни малейшего представления о методах ядерной физики и являемся дилетантами в области теории ядерных процессов.

Институт не закончен строительством…

В области же обычных цепных реакций и взрывов мы являемся настоящими специалистами, и я думаю, что наши работы по теории этих явлений не только не отстают, но часто идут впереди американских и английских».

Да, к чтению пухлых тетрадей с разведданными, добытыми за рубежом, академика Семёнова не допустили. Но он был настоящим учёным, и потому всегда и во всём сомневался! А его разумный и взвешенный подход к сложившейся ситуации являлся истинно государственным:

«Я рассматриваю это дело, как создание в стране ведущего научного центра по теории ядерных цепных реакций и взрывов…».

Создание научного центра!

По теории ядерных реакций!

Именно это стремление Семенова и насторожило Курчатова. Ещё бы, ведь в стране уже существовал «научный ядерный центр» — Лаборатория № 2, возглавлявшаяся им, академиком Курчатовым. Зачем же создавать ещё одно аналогичное учреждение?

Этого Курчатов допустить не мог. И Институт химической физики вместе с его директором Семёновым был решительно оттеснён на третьи роли.

Впрочем, вскоре академик Н.Н. Семёнов и сам понял, что напросился на участие в деле, которое было явно не по плечу. Об этом — в воспоминаниях академика Михаила Садовского:

«В Институте химической физики был образован Спецсектор, руководство которым было поручено мне. Много лет спустя мы с Николаем Николаевичем признались друг другу, что взялись за это дело потому, что не понимали всей его сложности и трудности».

Но это случится нескоро. А в начале 1946 года «семёновский» вопрос стоял, что называется, ребром, и его принялись «готовить» к обсуждению на одном из заседаний Спецкомитета.

Глава двенадцатая

Строительство атомных объектов

Лаборатория номер пять

19 февраля 1946 года на четырнадцатом заседании Специального комитета вновь заговорили о новом подразделении, которому предстояло сконструировать и собрать атомную бомбу. На этот раз подразделение называли не Конструкторским бюро № 5, а по-прежнему — Лабораторией номер пять.

После небольшой дискуссии было принято решение:

«Поручить тт. Ванникову, Курчатову, Харитону и Завенягину в 3-дневный срок разработать предложения, обеспечивающие организацию Лаборатории № 5 в возможно короткие сроки».

Берия торопил коллег по Спецкомитету:

— Скорее, скорее! Стране Советов нужна бомба! Пора вставать к кульманам, делать чертежи, собирать макеты «изделия» и испытывать их на полигоне!

Лаврентий Павлович приказал Ванникову, Курчатову, Харитону и Завенягину в трёхдневный срок продумать все вопросы, связанные с её созданием. Два генерала, академик и член-корреспондент, поломав головы, предложили вернуться к прежнему названию — «Конструкторское бюро». 16 марта Специальный комитет постановил:

«1. Реорганизовать сектор № 6 Лаборатории № 2 АН СССР в Конструкторское бюро при Лаборатории № 2 АН СССР по разработке конструкции и изготовлению атомной бомбы.

2. Указанное конструкторское бюро впредь именовать Конструкторским бюро № 11 при Лаборатории № 2 АН СССР.

3. Назначить:

т. Зернова П.М., заместителя наркома транспортного машиностроения, начальником КБ-11 с освобождением от всей другой работы по наркомату;

проф. Харитона Ю.Б. главным конструктором КБ-11 по конструированию и изготовлению атомной бомбы…».

Предложение Спецкомитета предстояло утвердить Сталину.

Вождю оно должно было показаться очень неожиданным, а потому и непонятным. Сразу возникал вопрос: как можно предлагать в главные конструкторы КБ, которому предстояло создавать атомную бомбу, учёного-теоретика, не имевшего ни инженерных навыков, ни опыта конструкторской работы?

Позицию спецкомитетчиков Берия специально не обосновывал. Он просто подал Сталину «перечень вопросов», под которым написал: «рассмотрено и принято на Специальном комитете». В пункте шестом как раз и говорилось об организации при Лаборатории № 2 «Конструкторского бюро по разработке конструкции и изготовлению опытных атомных бомб».

Однако вопрос всё-таки оставался: почему именно Юлий Харитон выдвинут на должность главного атомного конструктора?

Из всех возможных ответов на этот вопрос самым убедительным является, пожалуй, такой: Харитон был своим!

К тому же в распоряжении советских физиков-ядерщиков имелось такое огромное количество необходимых чертежей, расчётов и прочих документов, добытых советской разведкой, что ставить во главе КБ инженера не было необходимости. Потому и возобладало всё то же курчатовское правило: под его руководством должны работать только его люди. Пусть не особо талантливые, но зато проверенные, свои.

Оговоримся сразу, что это всего лишь наше предположение. Но оно явно напрашивается, вытекая из самой логики происходивших событий. Чем бы ни руководствовались кураторы Атомного проекта, принимая это неожиданное кадровое решение, сам факт назначения на инженерную должность совершенно не соответствовавшего ей «теоретика» (к тому же с сильно подмоченной репутацией — из-за множества давних ошибочных расчётов) не может не удивлять.