Звездные часы и драма «Известий» - Василий Захарько

Рассчитывая после Америки на большее, Дардыкин, назначенный замом редактора международного отдела, переживал свое несколько опальное положение. Он высказывал мне обиду на то, что главный редактор его недооценивает и прозрачными намеками просил замолвить о нем доброе слово. У нас с ним сложились не то чтобы близкие, просто нормальные товарищеские отношения еще с момента его появления в редакции. За ним тянулся хвостик человека, склонного к интригам, но на меня они не распространялись. Я видел в нем надежного работника и неслучайно предлагал его на роль редактора в проекте «“Известия” — понедельник», к сожалению, не состоявшемся. Потому и замолвил, причем не однажды, о нем слово Голембиовскому, обращая его внимание на то, что в международном отделе особенно активное беспокойство за интересы дела проявляет именно Дардыкин, что являлось совершеннейшей правдой. Наверное, Игорь и сам это видел. Со временем он перевел его в редакторы отдела, ввел в редколлегию. Здесь Сергей развил еще большую активность, причем разновекторную. Доходили слухи, что, используя сократившуюся дистанцию в общении с главным редактором, он начал исподтишка мутить воду против Леонида Млечина, что тот, мол, не проявляет организационного энтузиазма как зам главного редактора. Когда на последнем совете директоров Варданян спросил у Голембиовского, есть ли новые люди, которые могут реализовывать новые задачи, он ответил:

— Пока это те, что понимают ситуацию и ратуют за коренные перемены.

В число тех, кто на взгляд Игоря «понимал ситуацию», входил Дардыкин. Он и был поставлен во главе рабочей группы для подготовки новых предложений по газете.

У меня сохранилась копия привезенного из «Пахры» документа. Он был правильным с начала до конца, хотя и не открывал ничего принципиально нового. Предлагалось, в частности, «все материалы в газете четко разграничить на информационные (событийные) и комментарийные (мнения) с безусловным преобладанием первых; главным газетным сюжетом в “Известиях” сделать новость, а главным жанром — репортаж». Мои здешние заметки о предыдущих годах «Известий» подтверждают (со ссылками на стенограммы летучек), что эти призывы и раньше звучали в стенах редакции. Но тут, конечно, не пахло плагиатом. Как в свое время Надеин, так и группа во главе с Дардыкиным (к сожалению, не помню имен других ее участников) брали за основу общепринятые мировые газетные стандарты. Не выдерживали эти предложения претензий на оригинальность еще и потому, что каждая утренняя планерка и без того начиналась с вопросов, требований: что нового в стране, в мире? Давайте новость! Под видом «современных» были приведены и другие давние известинские правила, разве что никогда не формулировавшиеся и только теперь обретающие какую-то редакцию:

— язык и стиль довести до безупречной корректности, с уважением к нормам литературного русского языка; употребление жаргона, оскорбительных эпитетов, поучительной интонации и пропагандистских приемов недопустимо (запомним особенно этот пункт);

— на первой полосе может анонсироваться один материал или несколько. Когда это возможно, анонс хорошо бы сопровождать графическим оформлением.

Более категоричным выглядел тезис, который раньше не считался обязательным:

— материалы комментарийной направленности не следует выносить на первую полосу, а тем более делать их главными — «шапочными».

И его запомним.

Были в этой программе и действительно свежие предложения, касавшиеся структуры газеты, организации работы, но в целом разосланный членам редколлегии документ не произвел революционного впечатления и соответственно не стал предметом широкого заинтересованного обсуждения. Куда больший интерес в редакции был к другому — ожидающимся кадровым переменам, а они все еще держались в секрете.

— Сообщим на общем собрании, — усиливая интригу, отвечал любопытным главный редактор.

Поскольку планировалось новую жизнь начинать 1 марта, за неделю до него было вывешено объявление о том, что собрание состоится 29 февраля в 15.00. В этот день я старался сделать все, чтобы вечерний выпуск газеты был подписан к печати по графику, то есть не позже 15.00, с этой целью зашел на верстку в компьютерный центр. Туда мне и передали по телефону, что в 14.50 надо быть в кабинете главного редактора. Когда я вошел, там уже находились Друзенко, Боднарук, не помню, был ли Млечин.

— Я собрал главную редакцию, — сказал Голембиовский, — чтобы до собрания сообщить мои решения.

Обратившись ко мне, продолжил:

— Считаю, что тебе пора подняться на ступеньку выше — стать заместителем главного редактора. Направление работы важнейшее — информационная служба. Яков не смог ее наладить. На твое место назначаю Дардыкина, будем менять схему планирования и выпуска газеты.

Почему-то все это говорилось категоричным тоном, не допускающим обмена мнениями, да и не оставалось на это времени. Я входил в Круглый зал с противоречивыми чувствами — был и доволен, и огорчен.

Доклад Голембиовского длился долго, в нем переплелись обе его ипостаси — главного редактора и президента АО. Много говорилось о неблагоприятно складывающейся финансовой ситуации, влиянии на нее падения тиража. Большая часть доклада отводилась самой газете — критике нынешнего ее состояния, необходимости изменить к лучшему всю редакционную работу, повысить персональную ответственность каждого сотрудника. Дальше пошла речь об уточнении должностных функций, а за этим и о кадровых перемещениях.

Когда Игорь объявил о моем новом назначении и стал характеризовать меня как работника, я вспомнил, что нечто подобное он уже говорил обо мне и именно здесь, в Круглом зале, только это было давно. Но звучало это с другой степенью искренности… Полистав уже дома старые стенограммы летучек, в одной из них — от 19 декабря 1983 года — я нашел выступление ответственного секретаря Голембиовского, он говорил:

— Сперва я хотел бы отметить работу Василия Захарько — очень важную, на мой взгляд, для нас всех. Дело не только в том, что он предложил и открыл рубрику «Назначение» (она начиналась с представления нового начальника московской милиции и интервью с ним, в котором удалось пробить через цензуру факт ограбления и убийства знаменитого адмирала — об этом говорила вся Москва, но запрещалось сообщать. — В. З.). Эта рубрика — деловая, строгая, в этом ее смысл. Начинаем мы ее, чтобы в перспективе перейти к лицам более высоких должностей. И, на мой взгляд, материал Захарько составляет славу субботнего номера. Это не только мое мнение. Но, говоря об этом, я хотел бы вспомнить и другие работы Захарько. Я хотел бы сказать об одной его черте, которой нам часто не хватает. Он берется за материалы, которые, по мнению многих, мы не сумеем опубликовать. Возьмем «Выброс» (о гигантском загрязнении реки Днестр, названном в западных СМИ со ссылкой на «Известия» крупнейшей экологической катастрофой в СССР. — В. З.). Наш корреспондент в Молдавии так и заявил: не занимался, потому что не опубликуем. Захарько взялся, написал, опубликовал. Больше всего усилий ушло на «пробивание». Помогали ему многие, в том числе и главный редактор. Другой пример — достаточно сложный материал по СЭВу, связанный с железными дорогами. И третий, наконец, — МУР. Захарько не боится трудностей, он ищет темы сложные во всех отношениях, он настойчив, он борется за материал до последнего. Это отличная профессиональная черта, которой очень немногие из нас могли бы похвастаться. Я хотел бы, чтобы это было зафиксировано в протоколе.

Тринадцать лет спустя Игорь наговорил хорошего обо мне втрое больше. Это был явный перебор, который не отражал его истинной оценки моей работы. Хотя он никогда не предъявлял мне претензий, на самом деле их не могло не быть. Потому что как бывший успешный ответственный секретарь он неосознанно идеализировал себя в этой роли и ждал от других — сначала от сменившего его Друзенко, потом от меня — похожего стиля работы. А все мы люди разные, и копии в такой работе невозможны. Газетчики старших поколений знают, что это за должность. В каждой редакции круг ее функций разный, но везде — широкий. В «Известиях» он традиционно был огромным. По продолжительности пребывания на этом посту — шесть лет! — я давно побил известинский рекорд. Здесь стал седым, нажил язву, однако это мелочи по сравнению с удовольствием, которое получал, непосредственно участвуя в рождении такого ни с чем несравнимого, всегда нового чуда, как ежедневная большая газета. Но по ходу времени все чаще думалось, что этот каждодневный, непрерывный, с утра до позднего вечера коловорот не может (и не должен) продолжаться вечно — долгое засиживание на любом месте не лучшим образом способствует делу. Словом, я считал, что секретариат как творческий штаб редакции надо чаще обновлять, и сам давно уже мысленно готовился к расставанию с ним, а объявленный перевод на информационную службу меня вполне удовлетворял, тем более что я, как журналист, родом оттуда. Вот только не ожидал, что уход из секретариата произойдет в столь неожиданной и беспардонной форме, как наказание за внезапную провинность. Ротация кадров — это так нормально, так естественно в газете, почему же она должна осуществляться не открытым, естественным путем, а как гром среди ясного неба? Слушая, как Игорь в приукрашенном свете объясняет мой перевод, какие возлагает на меня надежды в качестве замглавного, я все пытался разгадать: это он сам придумал держать в секрете до последней минуты свой кадровый план или ему подсказал Гонзальез? Ответ я получил после собрания, в тот же вечер, когда начал разбирать бумаги в ящиках большого стола, который предстояло покинуть в ближайшие дни.