Черный Ангел - Джон Коннолли

«То, с чем ты сталкивался до сих пор, ничто по сравнению с тем, что тебя ждет... То, что тебя ждет, вовсе не человеческой породы...»

Не знаю как, но Фолкнер обладал знанием о скрытом. Рейд говорил, что, возможно, все они — Фолкнер, Странник, убийца детей Аделаида Модин, арахноидит-мучитель Падд, возможно, даже Калеб Кайл, чудовище, призрак которого часто появлялся в жизни моего дедушки, — были связаны, даже если кто-то из них и не осознавал этого. Связывало их человеческое зло, порождение их собственной испорченной природы. Да, плохая генетика сыграла роль в том, кем они стали, и мучительно жестокое детство. Да, поврежденные крошечные кровеносные сосуды мозга или какие-то нейроны, давшие осечку и не взорвавшиеся, могли добавиться к их уже некачественной природе.

Но была в их деяниях их собственная злая воля, поскольку я не сомневался, что наступало время для большинства тех мужчин или женщин, когда они стояли над другим человеческим существом и держали чужую жизнь в своих ладонях, хрупкую, дрожащую, исступленно бьющуюся за свое право на этот мир, и приняли решение уничтожить ее, не обращая внимания на крики или рыдания, на медленное затухание последних вздохов, пока кровь не прекращала пульсировать и только медленно вытекала из ран, сливаясь в единое пятно, и в ее глубокой, вяжуще липкой красноте отражались их лица. Именно в мгновении, отделяющем мысль и действие, намерение и исполнение, таилось истинное зло, когда в один мимолетный миг еще имелась возможность свернуть с пути и отказаться потворствовать тьме, поглотив в себе желание.

Возможно, именно в этот момент человеческая гнусность наталкивалась на нечто худшее, нечто более глубокое и древнее, одновременно знакомое, поскольку откликалось в глубинах наших душ, и все же, чуждая нам и по природе, и по возрасту, натыкалась на зло, которое предшествовало нашему собственному и затмевало наше своей величиной. Слишком много в мире разновидностей зла, как и людей, способных творить его, и градации зла близки к бесконечности. Но, может быть, правда заключена в том, что все зло мира исходит из одного и того же глубочайшего колодца, и есть такие существа, которые черпают из него значительно дольше, чем мы даже можем себе вообразить.

— Одна женщина рассказала мне о книге, одном из библейских апокрифов, — признался я. — Я прочел ее. Там говорится о материальности ангелов, их способности принимать человеческий облик и обитать в таком виде скрытыми и невидимыми для окружающих.

Эпштейн замер, не произнося ни слова. Я больше не слышал даже его дыхания, а размеренное движение груди при вдохе и выдохе, казалось, полностью приостановилось.

— "Книга Еноха", — выдохнул он наконец спустя некоторое время. — Вы знаете, великий раввин, Симеон бен Джочаи, уже после распятия на кресте Иисуса Христоса проклял тех, кто верил в содержание этой книги. Ее расценивали как более позднее, неверное толкование Книги Бытия из-за аналогии между этими двумя текстами, хотя некоторые ученые утверждали, что «Книга Еноха» на самом деле более ранняя работа и, исходя из этого, более точная. К тому же характер книг сомнительного содержания — апокрифических, детероканонических, таких как Юдифь, Тобит и Барух, которые следуют за Ветхим Заветом, и отсеченные более поздние Евангелия, такие как Евангелия Томаса и Бартоломея, — является минным полем для ученых. С «Книгой Еноха» дело, вероятно, обстоит труднее всего. Книга эта написана с неподдельной тревогой, полна проникновенным и глубоким подтекстом — попыткой раскрыть природу зла в этом мире. Едва ли удивительно, что и христиане, и иудеи сочли, что проще запретить это произведение, нежели попытаться исследовать его содержание в свете своих верований и таким образом постараться примирить и согласовать оба представления. Было ли настолько трудно увидеть, что мятеж ангелов связан с сотворением человека; что гордость ангелов оказалась уязвлена невольным изумлением и интересом к этому новому явлению; что ангелы, возможно, позавидовали телесности человека и удовольствиям, доступным человечеству, а больше всего тому, которое заключалось в радости, найденной в слиянии с телом другого? Они испытали вожделение, поддались страсти, они восстали и пали. Некоторые спустились в преисподнюю, а другие нашли себе место здесь и наконец приняли на себя форму, которую они столь страстно и столь долго желали. Интересное предположение, вам не кажется?

— Ну а как быть, если находятся люди, которые верят в это, которые убеждены, что они и есть падшие ангелы или продолжение этих существ?

— Важнее, если они не верят, а действительно являются таковыми, не так ли? — вопросом на вопрос ответил Эпштейн. — Разве не поэтому вы снова хотите увидеть Киттима?

— Я думаю, что стал маяком для скверных существ и самое худшее из них теперь ближе, чем когда-либо прежде, — медленно, четко выговаривая слова, начал объяснять я. — Моя жизнь рвется на куски. В какой-то момент я мог увернуться, и они могли бы проскочить мимо меня, но сейчас уже слишком поздно. Я хочу увидеть того, кто у вас, чтобы подтвердить самому себе, что я не безумен и нечто подобное может существовать и существует.

— Возможно, они существуют и, возможно, Киттим — доказательство этого, но мы столкнулись с его сопротивлением. У него очень быстро возникает привыкание к лекарствам. Но накануне вашего посещения мы дали ему сильную дозу, и это может обеспечить вам несколько минут его разумного поведения.

— Нам далеко ехать? — спросил я.

— Ехать? — удивился Эпштейн. — Ехать куда?

— Так он здесь? — Мне потребовалась секунда, чтобы понять это.

Мы попали в небольшой отсек через обыкновенный туалет, расположенный в цоколе здания. Туалет был обит металлом, и задняя стена представляла собой двойную дверь, снабженную обычным и электронным замками. Дверь открывалась внутрь, за ней обнаружилось звуконепроницаемое помещение, разделенное надвое стальной сеткой. Камеры наблюдения несли постоянную вахту за зоной позади сетки, в которой стояли кровать, диван, маленький стол и стул. Никаких книг я не увидел. Телевизор был закреплен на стене в самом дальнем углу, по ту сторону стального барьера. На полу возле дивана лежал пульт дистанционного управления.

На кровати лежал человек, почти нагой, если бы не пара серых шорт. Его конечности больше напоминали ветки деревьев поздней осенью, все мускулы были заметны невооруженным глазом. Таких исхудавших людей я никогда раньше не видел. Он лежал лицом к стене, поджав колени к груди. Всего несколько прядей волос цеплялись за его фиолетовый облезлый череп, покрытый струпьями. Поверхность его кожи напомнила мне о Брайтуэлле, чья разбухшая шея причиняла боль.

Они были схожи между собой процессом медленного распада.

— Бог мой, — воскликнул я. — Что с ним такое?

— Он отказался есть, — объяснил Эпштейн. — Мы пробовали силой кормить его, но это было слишком сложно. В конечном счете, мы пришли к выводу, что он так пытается убить себя, и приготовились к его смерти. Только он не умер. Он просто становится немного слабее каждую неделю. Иногда он пьет воду, но ничего больше. По большей части он спит.

— И как долго это продолжается?

— Уже много месяцев.

Человек на кровати зашевелился, затем повернулся, чтобы видеть нас.

Кожа так обтянула лицо, что явственно проявились все впадины черепа. Он напомнил мне обитателей концентрационного лагеря, только вот его кошачьи глаза не выдавали ни намека на слабость или внутренний распад. Нет, они тускло поблескивали, как блестят самоцветы.

Киттим.

Он всплыл в Южной Каролине в качестве подручного расиста Роджера Боуэна и связующего звена между проповедником Фолкнером и людьми, которые освободили бы того, если бы сумели. Но Боуэн недооценил своего прислужника и не сумел понять истинное соотношение сил между ними и установить равновесие в их отношениях. Киттим оказался старше и много испорченнее, чем тот мог себе вообразить, и Боуэн оказался марионеткой в руках Киттима. Имя намекало на его характер, так как киттимом, как считают, называлось войско темных ангелов, которые вели войну против людей и Бога. То, что обитало внутри этого киттима, было древним, как мир, и враждебным этому миру.

Киттим дотянулся до пластмассового мерного стаканчика и отпил из него, проливая жидкость на подушку и простыни. Он начал медленно приподниматься, пока ему не удалось сесть на краю кровати. Он оставался в этом положении какое-то время, словно накапливая силы, в которых нуждался, затем встал. Он слегка покачнулся, и казалось, он вот-вот упадет. Но, еле волоча ноги, он все же сумел передвинуться через всю камеру до проволочной сетки.

Его костистые пальцы протянулись вперед и ухватились за проволоку, затем он прижался лицом к сетке. Он был настолько худым, что в какой-то момент мне почти померещилось, что он мог бы попытаться просунуть голову в ячейку между проволоками. Его взгляд задержался сначала на Луисе, затем переполз на меня.