Дочь роскоши - Дженет Таннер

Когда-то, очень давно, когда они поняли, что у них не будет детей, оба горевали и осыпали друг друга взаимными упреками. Когда они ссорились, это всегда возникало, несмотря на то, что они никогда не осмеливались докопаться до окончательного и определенного ответа – кто из них был не способен иметь ребенка? Может, Поль был бесплоден? А может, у Вив были какие-то нарушения после того давнего аборта? Каждый отшатывался от правды о себе, каждый из них делал вид, что ему все равно. Вив не понимала, насколько почувствовал себя униженным Поль, когда узнал, что она была когда-то беременна от его брата. Поль никогда не видел Вив в те приступы печали, которые иногда накатывались на нее. В те минуты она сгибалась от пронзительной боли, ее сотрясали рыдания, она простирала руки в мучительном желании иметь ребенка, которого потеряла. Эти приступы сейчас повторялись немного реже. Возраст приглушил их. Но иногда прошлое каким-то образом приближалось. То отдаленное прошлое, когда они были молодыми, и недавнее прошлое, когда Вив наблюдала, как растет ее племянник Луи, как он превращается в мужчину, и думала, что, если бы у нее были мужество и уверенность Софии, у нее тоже мог быть сын или дочь такого же возраста. Какая же горечь охватывала ее в те минуты! Ревность к Софии и ненависть к Луи, которые незаметно крепли и превращались в манию.

Когда он был ребенком, она любовалась им и потихоньку оплакивала собственного ребенка. Она не хотела жить. Когда же Луи вырос в неприятнейшего молодого человека, несправедливость этого сделала ее злобной. Луи был сыном немца, поэтому неудивительно, что он стал такой свиньей. Ее ребенок был бы молодым Ники. Он всегда стоял у нее в глазах – до того, как война лишила его мужества, – молодым, сильным, красивым, обладающим властью, которая умела превращать ее в сгусток желания. Никто другой так не умел. Но из-за какой-то чудовищной иронии судьбы презренный Луи был жив, а ее собственный ребенок, ребенок Ники, мертв. Каждый раз при этой мысли Вив сотрясал гнев, и с течением времени, когда он безжалостно разрушал их жизнь, она все больше проникалась к нему ненавистью.

И даже сейчас, двадцать лет спустя, в ней все еще оставалось эхо той ненависти, и ею овладевала радость, когда она вспомнила, что он, так же, как и ее ребенок, теперь мертв. Из-за чересчур общительного характера Вив лишь несколько человек могли понять, на какие глубокие переживания она способна. Только Поль время от времени мог заглядывать в глубины ее души, но, копируя страусиные повадки своего отца, предпочитал не замечать этого.

Было, однако, нечто такое, что он не мог не замечать. Чем старше становилась Вив, тем больше, казалось, ее тянуло к Ники. По большому счету Поль находил это весьма обидным для себя, но ничего не мог с этим поделать. Когда Вив хотела поговорить о Ники, ее нельзя было ничем остановить, – а сейчас она как раз хотела поговорить о нем.

– Наверное, для нас это было не так-то плохо, – сказала Вив, проводя по губам ярко накрашенными алыми ногтями, – но как насчет Ники? Жизнь не слишком-то была справедлива к нему, да? Он был так изувечен, умер, не дожив до двадцати пяти лет; Боже, Поль, чем он заслужил такое?

Поль встал. На сегодня ему на самом деле достаточно.

– Пошли, Вив, пора спать. – Он забрал стакан у нее из рук и поднял ее на ноги. Она позволила себя повести, ибо была слишком погружена в тоску, чтобы сопротивляться. На лестнице она оступилась, Поль поддержал ее. По крайней мере мы все еще вместе, подумал он. Несмотря ни на что, после всех этих лет мы все еще вместе.

– Ты можешь сама раздеться? – спросил он. Она кивнула.

– Я вернусь через минуту, – сказал он. – Пойду выключу свет.

Когда он вернулся, Вив стояла посредине комнаты. Она расстегнула платье и шагнула из него. Она была такой удивительно незащищенной в своей шелковой комбинации.

– Я убила его, – сказала она.

– Кого убила, Вив?

– Ники, разумеется. – Она хохотнула. – А ты думал, что я имела в виду?

– Пошли, Вив. В кровать.

– О Поль, почему все гак мерзко?

– Да пег же, Вив. Мы пережили все это. А сейчас иди спать.

– Я не могу. Они здесь. Все они…

– Иди спать, говорю тебе. Я не хочу копаться в прошлом, как ты.

Но, когда он оставил ее, закрыв за собой дверь и направившись в свою комнату, Поль подумал, что не так-то легко забыть прошлое, даже если хочешь этого. Вив была права. Есть вещи, которые забыть невозможно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Джерси и Сюррей, Англия, 1943–1945

Несмотря на до сих пор испытываемый стыд за то, что произошло между ним и Вив, Поль не мог больше откладывать встречу с Ники и после побега в Англию на старой шлюпке отца, первое, что он сделал, – попытался узнать, где находится его брат. Все, что он знал: Ники был ранен во Франции, его перевезли в госпиталь в Веймауте, а потом еще куда-то. Но кроме первых писем от него больше ничего не было. Линии связи были прерваны, и Поль понятия не имел, где сейчас Ники и как его разыскать. Конечно, возможно, что он полностью излечился и вернулся назад в свою роту. В таком случае он мог быть где угодно, а может быть – прямо здесь, в Англии.

Поль начал проверять. Власти Англии были больше заняты ходом военных действий, чем необходимостью отвечать на его вопросы, но он случайно узнал то, что ему было нужно: Ники выхаживают в санатории в глубинке, недалеко от Сюррея. Поль был озадачен. Прошло почти три года с Дюнкерка. Что Ники до сих пор делал в санатории все это время?

Поль не стал писать или звонить, чтобы сообщить Ники о своем приезде. С мальчишеским ликованием он решил преподнести ему сюрприз – в конце концов Ники знает, что Ченел-Айлендс все еще оккупирован, ему и в голову не придет, что его брат сумеет удрать.

– Я приеду в пятницу в полдень, – сказал он старшей сестре госпиталя по телефону. – Но, пожалуйста, не говорите Ники, что я приезжаю. Я могу не приехать и не хочу разочаровывать его.

– Вы знаете ситуацию, не правда ли?

Ее серьезный тон должен был бы предупредить Поля, но он был слишком взволнован перспективой снова увидеть Ники, чтобы поинтересоваться, в чем дело.

– Я знаю все, что мне надо: адрес и как туда добраться.

– Очень хорошо. Когда приедете, подходите к регистратуре, и мы вас проводим.

Поль прибыл в санаторий рано, в полдень. Это было огромное здание, которое могло бы в мирное время быть государственной лечебницей, с акрами земли, окружающими ее, с подстриженными лужайками, розарием и высокой лестницей с каменными львами по обеим сторонам. Лестница вела к внушительной парадной двери. В спешке Поль не заметил пандус, идущий вдоль ступенек. Он перепрыгивал через две подряд и влетел в просторный холл. К нему подошла хорошенькая молодая сестра милосердия.