Путь между - Надежда Ожигина

— Приятель, эй, куманек!!!

Вопль далекий, не хватает сил ответить!

Король слабо захрипел, проклиная забытый где-то в беспамятстве голос:

— Здесь я, слышишь?!

Но шут, вопреки опасениям, услышал, прибежал, обрадованный до сумасшествия:

— Слава Светлым Богам! А у меня веревка оборвалась-таки! Пошли, сокровище мое! Я дом нашел, заброшенный, правда, но все же крыша над головой!

Король встал, с трудом продираясь через болото усталости и болезни. Зашатался, теряя равновесие, но устоял. Пошел, с трудом переставляя ноги, цепко ухватив за плечо верного Санди. Что-то царапало память, не давая обрадоваться до конца…

— Здесь нет жилья. Разве…

— Разве — что?

Впрочем, какая разница, где и как умереть?! Проводник говорил, это тоже исход, не лучше и не хуже прочих… Проводник…

Не могли тебя убить рорэдримы! Ведь правда? Или все же предупреждение равнозначно спасению? Ты ведь живешь, будто со Смертью в карты играешь: десять проиграли, сотню взяли, ну вот, опять не подфартило! Любой, услышав этакое предсказание, укрылся бы в лесах, жил, в мир носа не высовывал: не приведи Светлые Боги кого от гибели спасти! А ты, Эйви-Эйви! Наплодил по всему Белому (да и по Темному, должно быть!) свету должников — не продохнуть! Поди теперь разберись, кто в том отряде скакал, чья суматошная стрела могла пронзить тебе горло! Богатый выбор у Йоттея, ничего не скажешь! Но, может, потому и живешь, что он выбрать никак не может, а, проводник?

— Потерпи, куманек, вон он, дом! Смотри, какой удобный камушек, аж жжется от солнца! И мох мягкий… Ты спиной привались… Ага, вот так! Дверь заколочена, а целехонек стоит… И крыша на месте, и окна… А окна-то — из стекла витражного, гномья работа за лигу видна… Ты потерпи, не уходи…

Ряд жестоких пощечин, от щедрой души верного друга:

— Говорю, не уходи! Я дом проверю, а ты лук держи… Ага, вот стрела… Да пальцы-то сожми, горе мое! Почуешь неладное — стреляй. Ну все, я пошел…

Дом качался и кружился перед глазами короля, стрела дрожала в потерявших хватку пальцах, не желала ложиться на тетиву, хоть плачь…

Санди с трудом оторвал плотно вколоченные доски, толкнул дверь. Помолясь, шагнул за порог… Его не было минут пять, показавшихся длиннее Вечности…

Денхольм дернулся, пытаясь устроиться поудобнее, неизменная Булавка Эксара на плече царапнула мох, отодрала пласт от камня… И в голове короля забил гулкий колокол тревоги. Руны! На вид и ощупь незнакомые! Немного похожие на гномьи, но не прочесть, хоть волком вой! Что это?! Предупреждение? Проклятие? Охранное заклинание?! Что?

— Уходи оттуда, Санди! Немедленно!

Нет ответа.

Но когда король взвыл от бессильной ярости и пополз к проклятому дому-ловушке, из темноты донеслось возмущенное чихание и довольные вопли:

— Хей, куманек! Да это не дом, это лесной дворец — мечта усталых путников! Только пыльно, будто здесь лет сто не убирались.

Через пару секунд раздался новый торжествующий вопль:

— Хей, куманек! Живем! Здесь и дрова сухие у печи… Наколоты уже! Головка сахару, чуть плесенью подпорчена, но мы ведь не привереды какие, а? И мясо сухое. О, и подвяленное! Сухари… Табак!!! Слышишь, братец, табак!

Король перевел дух и встал, опираясь на лук. Постоял, привыкая к далекой земле, убил головокружение. Шаг, еще, еще… Получилось совсем неплохо, лучше, чем виделось в самых смелых мечтах. Полжизни спустя он шагнул за порог, напрягая глаза после яркого дневного света.

Действительно, дворец. Вроде все просто: дощатый пол, глиняная посуда, лавки, стол. Пыли по колено. Но печь в полкомнаты — в таких изразцах, что и королю, привыкшему к роскоши, завидно стало. А на стене — часы! Не песочные, не водяные — хитрый гномий механизм, ручная штучная работа, тайна тайн! У него самого в Итаноре всего одни такие, поменьше и поскромнее! А тут, в захолустном домишке лесного отшельника, — настоящий шедевр! Деревню купить можно. А то и две… Зеркало на стене, в полный человеческий рост. Стеклянное. Не то чтобы редкость или диковина, но оправа точно состояния стоит! И на полке возле зеркала — такие безделушки, что сердце ходуном заходило: фигурки лепные, резные, из самоцветов выточенные, из серебра кованные… Корабль с парусами, якорями — из золотой нити скрученный! Деревце медное — до листочка, до сучочка выверено!

Но это все — потом, а сначала в глаза — дивной работы ожерелье на полу.

Упал взгляд, зацепился — и уже не оторваться, разве что с глазами из сердца вырвать! Везде пыль — а его не коснулась, лежит себе, камнями сверкает. Какие горы породили эти сапфиры? Какие руки творили серебристую рунную вязь вокруг Небесных Глаз?! Богине носить такое! Самой Пресветлой Эариэль! Да и то — достойна ли?

Король и сам не заметил, как оказался, коленопреклоненный, на полу, в пыли, как заструилось, перетекая, дивное кружево, лаская пальцы…

Предостерегающий крик шута…

Но поздно!

Сердце уже сковал холод чужого отчаяния.

Жажда убийства… Желание немедленной смерти…

Оглушающая боль. Оглушающая Пустота…

Каменеющая душа…

Ожерелье само выскользнуло из обессилевших пальцев, слабо звякнуло по полу, поднимая ворох пыли, похожей на пепел. Кошмар закончился, наваждение повисло в воздухе и сгинуло.

— Давай подымайся, горе мое! — бубнил на ухо шут, дергая короля за рукав. — Вечно все руками потрогать надо! Правда, я сам такой, любознательный. Как в пылюке эту прелесть приметил — имя свое забыл! И через Тень пронесло, словно по кусочкам протащило! Не успел тебя предупредить…

— Санди, — хрипло сказал король, все еще сидя на полу, — пойдем отсюда, а? Продукты возьмем, ноги в руки и…

— И мне снова тебя на своем горбу нести? — возмутился шут. — Окрепни сначала, в тепле под крышей посиди, а то опять затрясет, как бесноватого!

— Пойдем отсюда! Руны там… — не он это говорил, кто-то чужой и бесстрастный сидел в нем, завывал, предупреждая об опасности.

А тело ныло и болело, давая понять, что полностью согласно с Санди, а душа жадно хваталась за возможность прикоснуться к чуду, и любопытство скакало впереди, на горячем холстейнском скакуне! И глаза закрылись сами собой, уводя в Царство Йоххи, очищая с подметок приставшую реальность…

Проснулся король на широкой кровати, укрытый теплой медвежьей шкурой. За окном правила балом ночь, в печи весело трещали сухие поленья, пахло похлебкой и табаком. Пыль провалилась в подземные глубины, запах свежевымытого пола приятно щекотал ноздри. Шут бродил по комнате с хозяйским видом, зажигая сальные свечи, посасывая трубку, разглядывая драгоценные безделицы. Иногда он брался за тряпку, подтирая одному ему видимую грязь, — на то он и лучник, чтобы углядеть пылинку за три уарда!