Вожди и сподвижники: Слежка. Оговоры. Травля - Николай Зенькович

В-третьих, личный охранник Кирова Борисов, предупредивший его об опасности, был убит по дороге в Смольный ударом лома по голове сотрудниками ГПУ, сопровождавшими его на грузовике на допрос к Сталину. В 1934 году аварию машины объясняли ее неисправностью, глухой стеной, о которую расшибся Борисов. Шатуновская разыскала водителя этого грузовика Кузина, чудом уцелевшего в лагерях, он рассказал, что сидевший рядом сотрудник НКВД вдруг выхватил у него руль и направил машину на глухую стену. Но Кузин успел перехватить руль, так что пострадала только фара…

— Была инсценировка аварии, Борисова убивали камнем по голове.

Правда, показания Кузина противоречивы: в 1934 году он говорил одно, в 1937-м — другое, в 1961-м — третье. У него выбиты мозги, он терял нить разговора, пребывал в полузабытьи. В середине шестидесятых годов он дал новое показание: была авария, была, в ней и погиб Борисов. Ну, ладно, с Кузиным все ясно, но — Мамушин, Мамушин! А что Мамушин? Он тот самый хирург, который вскрывал тело Борисова и дал в свое время те показания, которые от него требовались. И только перед смертью, в 1962 году, раскололся своему другу Ратнеру: характер раны не оставил сомнения — смерть наступила от удара по голове!

В-четвертых, убийцу Кирова Николаева несколько раз задерживала охрана Кирова, при нем был обнаружен портфель с разрезом на задней стороне, в котором находился заряженный револьвер и план прогулок Кирова. Однако сотрудники Ленинградского ГПУ его каждый раз отпускали, угрожая охране. В 1938 году на судебном процессе участников «правотроцкистского блока» подсудимый Ягода признал, что это он давал указание Запорожцу отпустить задержанного, поскольку так распорядились Енукидзе и Рыков. Ольга Григорьевна считает, что распоряжения отдавались еще более высоким лицом — Сталиным.

Сегодня известно, что на процессе 1938 года, когда Ягоде вынесли смертный приговор, в своем последнем слове он признал в целом предъявленные ему обвинения, за исключением обвинений в шпионаже. И тем не менее А. Кирилина усомнилась в правдоподобии версии Хрущева, в основу которой положена, как мы знаем, записка, подготовленная с участием Шатуновской.

— Хрущев, доказывая причастность Сталина к убийству Кирова, — считает А. Кирилина, — шел фактически по той же схеме доказательств, что и следствие тридцатых годов: умышленная авария, нарушения охраной инструкции, задержание Николаева у Смольного. Разница лишь в том, что Хрущев при этом опирался на свидетельства шофера машины (той самой машины, на которой Борисова везли в Смольный), чудом оставшегося в живых, а Ягода и его секретарь Буланов просто признали эти факты.

Ни в коем случае не оставляя без внимания фактов аварии машины, убийства или самоубийства Борисова (такое предположение тоже есть), а также причастности к этим событиям НКВД, Кирилина сочла необходимым вести одновременно поиск и в других направлениях, отойдя от привычной схемы, вокруг которой в основном толкались исследователи. Что первая комиссия работала на большой эмоциональной волне, вызванной XX съездом, и в ее деятельности преобладал явно обвинительный уклон против Сталина — это видно даже неспециалисту. Но историк не должен подвергаться искусу конъюнктуры, не должен исходить из правила, на котором воспитаны поколения советских обществоведов: «История — это политика, обращенная в прошлое». Кирилина — одна из немногих, кто проявил повышенный интерес к личности террориста.

Третьего декабря 1934 года НКВД сообщил через печать, что убийца Кирова — бывший служащий Ленинградской РКИ Николаев Леонид Васильевич, 1904 года рождения. В первые дни если его имя и вспоминалось на митингах или в газетах, то только в негативном плане, с проклятиями. Со временем оно было предано забвению. Самого Николаева расстреляли, такая же участь постигла его жену, мать, брата и двоих сестер, а также сестру жены и ее мужа — за причастность к убийству Кирова. Мать и сестер в горбачевские времена реабилитировали.

Отсутствовали вообще какие-либо сведения о семье террориста. Длительное время всякий интерес к нему уже сам по себе вызывал подозрение. Род был выкорчеван с корнем. С большим трудом, буквально по крохам, Кирилиной удалось нарисовать более-менее полный портрет убийцы. За пятнадцать лет Николаев сменил тринадцать мест работы — к счастью, кое-где чудом сохранились его анкетные данные, собственноручно написанные им автобиографии.

В момент выстрела в Смольном Николаеву было тридцать лет. Родился в Петербурге. Окончил шесть классов. В комсомоле состоял с 1920 года. В ВКП(б) вступил в 1924 году. В графе «ближайшие родственники» при заполнении анкеты в Выборгском райкоме комсомола написал: сестра Анна и брат Петр, мать Мария Тимофеевна, бабушка. Сведений об отце нет. Существенная деталь: у брата было другое отчество — Александрович. Значит, матери не повезло в семейной жизни? Выходит, так: дети-то от разных отцов. Чем занималась мать? Ага, мыла вагоны в трамвайных парках имени Блохина и Калинина. До одиннадцати лет Николаев тяжело болел и не мог ходить. Медкомиссия в 1926 году отмечала у него признаки вырождения — обезьяньи руки, короткие ноги, удлиненность туловища. В одном из архивов Ленинграда обнаружили приписную карту призывника Николаева Л. В. В ней написано, что «от прохождения допризывной военной подготовки и от действительной военной службы в Красной Армии он освобожден по статье 15 приказа № 1090 медицинской комиссией».

Постепенно прояснялись его черты характера: психически неустойчив, неровен в поведении, то занудлив и дотошен в мелочах, то вспыльчив. Постоянно находился в конфликтах с окружающими. Ссорился из-за каждого пустяка, устраивал скандалы из-за задержки денег, которых долго, по его мнению, не возвращали общественные распространители политической литературы — а ведь он на нее подписался, внес требуемую сумму, значит, остаток ему должны вернуть немедленно, раз не выполняют договоренности. Куда только не подавал кассационные жалобы, когда народный суд обязал выплатить компенсацию пострадавшему, на которого Николаев совершил наезд, катаясь на велосипеде, и нанес травму. Замучил и потерпевшего, и судей.

Кем он только ни работал — и конторщиком, и подручным слесаря, и строгальщиком. Ездил в Самару, где полтора года ходил в начальниках — секретарем сельского Совета. Правда, это было в очень голодное для Петрограда время — в 1919–1920 годах. Возвратившись в родной город, служил конторщиком в откомхозе Выборгского района, управделами в Выборгском райкоме комсомола. Затем уехал в Лугу — на такую же должность в уком комсомола. После вдруг очутился подручным слесаря на заводе «Красная звезда», строгальщиком на заводах «Красный Арсенал» и имени Карла Маркса. С мая по август 1932 года работал инструктором в обкоме партии, затем — до октября 1933 года — сотрудником отдела инспекции цен РКИ. Летом 1933 года инспекция цен ликвидируется, и Николаев снова переходит в обком партии — на этот раз в отдел культуры и пропаганды, а оттуда в октябре 1933 года — в институт истории партии при Ленинградском обкоме ВКП(б). Его последняя должность — инструктор историко-партийной комиссии.

Восьмого апреля 1934 года в институте рассматривалось персональное дело Николаева. Общее собрание парторганизации приняло постановление о его исключении из партии за «отказ явиться в районный комитет партии в отборочную комиссию по мобилизации коммунистов на транспорт, за обывательское реагирование на это и склочные обвинения в адрес руководящих работников-партийцев». За четыре дня до исключения администрация института издала приказ об увольнении Николаева с работы. Освобожден он от должности был вовсе не из-за того, что не справлялся с обязанностями, а, как написано в приказе, «за отказ от парткомандировки». Мотивы увольнения с юридической точки зрения незаконны, суд бы восстановил его на работе, но… Николаев занимал должность в партийном учреждении, и, как правило, суды трудовыми спорами работников этих организаций не занимались. Не будь этого злополучного приказа, кто знает, может, Киров не упал бы с простреленной головой в коридоре Смольного в декабре тридцать четвертого.

Николаев с решением об исключении его из партии и увольнением с работы не согласился. Он подал апелляцию в Смольнинский РК ВКП(б). Комиссия по рассмотрению конфликтных дел учла чистосердечное раскаяние Николаева и не утвердила решение партсобрания института. Ограничились объявлением строгого выговора с занесением в личное дело, отметив при этом грубость, крайнюю невыдержанность и истеричность молодого члена партии. С восстановлением в институт не получалось ничего. С апреля 1934 года он был безработным. Это угнетало его — практически он оставался без средств к существованию.

В обвинительном заключении, опубликованном 27 декабря 1934 года, утверждается: «…Об отсутствии у обвиняемого Николаева в этот период каких-либо материальных затруднений говорит и то обстоятельство, что Николаев занимал прилично обставленную квартиру из трех комнат…» Изучение сохранившихся домовых книг за тот период показало, что это не совсем так. Николаев проживал на Лесном проспекте, в доме 13/8, квартира 41. Его семья, состоявшая из шести взрослых, занимала две маленькие комнатенки в коммунальной квартире, общий метраж которой составлял всего 30 квадратных метров. Можно представить себе условия, в которых он оказался, потеряв постоянный заработок. Помощи ждать неоткуда, он единственный кормилец в семье. Об отце Николаева нет никаких сведений до сих пор. Поневоле придешь в отчаяние.