Шань - Эрик Ластбадер

Кубинец задумался.

— Черт возьми, — он глотнул рому, — сегодня вечером он устраивает вечеринку. Она должна начаться после полуночи. Там соберутся, так сказать, сливки общества. Я собирался встретиться там с ними обоими.

— Беннетт, — задумчиво пробормотал Симбал.

— Раз уж ты встрял в это дело, я думаю, стоит тебя просветить на его счет, — чуть помрачнев, заметил Кубинец.

— Я уже ознакомился с досье Эдди.

— Это означает, что есть много такого, чего ты не знаешь о Беннетте.

— Да?

— Если ты не знаком с этим типом лично, то ты не знаешь о нем ни хрена.

— Поясни.

— Эдвард Мартин Беннетт — грязный подонок.

— Расскажи мне то, чего я не знаю.

— Я постараюсь, дружище. — Кубинец поднес стакан к губам и сделал еще один глоток. — Случилось так, что между Эдди и Питером Карреном произошла размолвка.

— Ты хочешь сказать, что они вдвоем выполняли операцию, разработанную совместно УБРН и АНОГ?

— Да нет. Речь совсем о другом.

Симбал пытался прочесть по лицу Кубинца, что тот имеет в виду. Выражение, застывшее на нем, не предвещало ничего хорошего.

— Не собираешься ли ты убедить меня, будто их объединял какой-то общий бизнес? — осведомился он.

— Не бизнес. — Кубинец допил остатки содержимого своего стакана, — Удовольствие.

— О, господи! — Симбал на мгновение запнулся. — Уж не хочешь ли ты сказать, что все это, черт побери, произошло на почве любовной ссоры?

Кубинец вертел в руках пустую бутылку из-под кока-колы. Казалось, ему хотелось выпить еще.

— Да, думаю, с этого все и началось. Видишь ли, они не могли жить вместе, показываться вдвоем в обществе и все такое. И это на них очень плохо действовало. Однако им приходилось прятаться, приятель. Потому что, как только такие вещи попадают в досье, то — Мадонна! — на тебе ставят жирный крест до конца твоих дней. Можешь забыть об оперативной работе и серьезных заданиях. Тебя отсылают в Лепрозорий. Так это называл Эдди. Там ты переучиваешься на клерка, а потом возишься с очень важными бумажками типа отчетов, справок, регистрации и прочее.

— Ты говоришь, что никому не было известно про их отношения, — заметил Симбал. — Но ведь ты знал.

— Еще бы. Я работал вместе с Эдди не раз и не два. Уж это ты мог узнать, прочитав его досье. Однако, повторяю, все эти досье, а уж в случае с Беннеттом и подавно, гроша ломаного не стоят.

— Чтобы знать Беннетта, надо любить его, — промолвил Симбал. — Я правильно понял?

Кубинец скорчил презрительную физиономию. — Ты думаешь, что ты необычайно мил? Работая в Куорри, ты обладаешь могуществом йинь и янь и можешь смотреть свысока на нас, деревенских ребят, да?

— Не горячись, Мартин, — примиряюще отозвался Симбал. — Я сразу понял, что эта лавочка закрыта для посторонних и попытался проникнуть в нее как мог. У меня не было времени на разработку тонких дипломатических подходов перед встречей с тобой. Не обижайся, здесь нет ничего личного.

— Вот тут уж ты ошибаешься, приятель. Здесь все — личное, с ног до головы.

— Тогда лучше расскажи мне все по порядку. Кубинец коротко кивнул.

— Для Эдди, кроме Питера Каррена, не существовало никого. Кстати, они когда-то вместе учились.

— Да, я знаю. В Йеле. В одном и том же колледже. Даже ходили в один и тот же клуб.

— “Клуб Адского Пламени”, — уточнил Кубинец. — Там творятся крупные дела. Однажды, когда мы с Эдди напились до чертиков, он поведал мне о том, как его принимали туда. Кстати, тогда же я узнал о его романе с Карреном. Они вступили в клуб в один и тот же день и вместе давали клятву верности и обет молчания. — Он пожал плечами. — Не знаю, наверное, двое мужчин тоже могут полюбить друг друга. — Он жестом попросил официантку принести новую порцию. — А потом разлюбить.

— Так и случилось с ними? — догадался Симбал.

— Это походило на обычный семейный развод, — ответил Кубинец. — Самое забавное то, что один из них изменился, а другой — нет.

— Тот, который изменился, — Каррен, — задумчиво промолвил. Тони. — Я знаю, что он встречался с одной женщиной из УБРН.

— Да, и это, похоже, сильно раздражало Эдди, — признал Кубинец. — Тем не менее разрыв произошел из-за него. Его послали на глубоководную охоту.

Это было выражение из жаргона сотрудников АНОГ, означавшее долговременное, конспиративное задание.

— Дай-ка я попробую угадать. Дицуй?

— Точно. — Кубинец взял стакан с подноса, принесенного девушкой. Он словно испытывал неутолимую жажду, и Симбал вспомнил, что ему сразу показалось, будто Кубинец чего-то боится. — Его не было долго, Очень долго.

Тони почувствовал комок в горле.

— Ну и что?

На лице Кубинца появилась странная гримаса.

— Собственно говоря, именно поэтому я здесь. И, кстати, по этой же причине меня так взбудоражило твое появление на моем горизонте. Дело в том, что... Эдди больше не вернется. Он перешел на другую сторону.

В наступившей тишине Симбал ошеломленно подумал: Господи, помилуй! Мы имеем дело с оборотнем!

Сунь Цзу утверждал, что умней других поступает генерал, разворачивающий свои войска в такой боевой порядок, в котором противник не может узнать определенного строя. В этом случае против него не выстоит армия, возглавляемая даже более искусным полководцем.

Это было написано за пять веков до рождения Христа, однако мудрость древнего стратега оказалась сильнее времени.

Все это промелькнуло в сознании Джейка, когда он и Микио свернули за угол Священного зала. Они бросились бежать с террасы, так как успели заметить, что двое боевиков якудзыимели при себе оружие. Было бы безрассудной глупостью двигаться им навстречу или оставаться на месте. Тем более, что ни Джейк, ни Микио не были вооружены. На территории храма поистине любое оружие было категорически запрещено. К тому же считалось, что Микио погиб в Токио, и они меньше всего ожидали наткнуться здесь на его противников. Кроме всего, у них имелись в распоряжении великолепно натренированные тела, и это уже было немало. В числе прочих советов Сунь Цзу рекомендовал полководцам выбирать наиболее подходящее поле для сражения, и двое друзей побежали вдоль края террасы, ища удобное место для засады.

Пробегая мимо открытой двери Священного зала, они услышали ритмическое постукивание. Один из монахов ударял палочкой по пустотелой деревянной рыбе, поддерживая таким образом темп молитвы, которую он нараспев читал своим собратьям.

Внезапно они оба остановились.

— О, Будда, — тихо вымолвил Джейк.

Он снова вспомнил Сунь Цзу, увидев еще четырех боевиков, торопливо двигавшихся им навстречу. В следующее мгновение ему все стало ясно. Появление двух вооруженных убийц у беседки являлось лишь отвлекающим маневром. Как же он сразу не догадался!Джейк обругал себя последними словами. Он должен был разгадать их замысел в ту же секунду, когда увидел, как первая парочка вытащила свои пушки. Все, что находилось на обширной территории храма, было объявлено национальным достоянием Японии, и здесь применение огнестрельного оружия совершенно исключалось. Врагам следовало выбрать иной, более тихий способ разделаться с оябуноми его другом.

— В сад! — прошипел Микио, и, согнувшись почти пополам, они кинулись на густо обсаженное деревьями пространство между Священным залом и пагодой. Углубившись в сад, они миновали огромный кусок скалы, обточенный водой на протяжении столетий почти до идеальной формы. Это был камень Человеколюбия.Всего в саду их стояло пять, по числу добродетелей, провозглашенных Конфуцием.

Было очень тихо. Откуда-то доносился близкий шепот ручья, прятавшегося в гуще аккуратно подстриженной зелени, а из Священного зала долетал едва слышимый ритмичный стук палочки о деревянную рыбу.

Друзья одновременно почувствовали появление врагов. Микио дотронулся до рукава Джейка, и они оба тотчас скользнули дальше в глубину сада. Туда вела узкая извилистая дорожка, вымощенная поросшими мхом камнями, уложенными так искусно, что у идущего создавалось впечатление, будто он бредет по руслу ручья.

Они затаились в тени криптомерии, тихим шепотом рассказывавшей тайны этого древнего места. Справа от них стоял одетый в золото и багрянец карликовый клен с раздвоенным стволом. Впереди возвышался огромный камень Справедливости.Он был составлен из положенных один на другой грубо обточенных дисков. Словно древесные кольца на пне тысячелетнего дуба, они напоминали о ничтожности жизни человека перед лицом сменяющих друг друга гигантских пластов времени, спрессованных в эпохи.

Поговаривали, будто садовник, установивший этот камень, затратил лет десять на то, чтобы выбрать наиболее выигрышное место. Всякий увидевший этот камень должен был ощутить величие этого вечного мира и незыблемость добродетели Справедливости, которая, согласно Конфуцию, происходила из природы Вселенной.