Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

с недостатками А. Л. Роуза, что искать социальные слои ниже своего собственного - это не обязательно "трущобы", и что было много людей, которым информация, привезенная Оруэллом с севера Англии, была полезна, одним из них был сам Оруэлл. Практически первое, что читатель замечает в "Дороге на Уиган Пирс" или в дневниках, на основе которых она была написана, - это чувство неверия, сжигающее страницы. За исключением своих поездок к Дейкинам, Оруэлл никогда не был дальше севера Мидлендса. Большинство из того, что он знал о жизни рабочего класса за пределами Хоум Каунти, было почерпнуто от "пролетарских романистов" - Уолтера Гринвуда, Уолтера Брайерли, Гарри Хеслопа и других - которых пропагандировала газета "Адельфи". Путешествие по северу оказало на него глубокое влияние, вплоть до того, что он с трудом сдерживал свою тревогу, а Шеффилд, "одно из самых ужасных мест, которые я когда-либо видел", с его "пейзажем чудовищных труб, из которых валит дым, иногда черный, а иногда розового оттенка, как говорят, из-за серы", - это не столько депрессивный промышленный город, сколько блейкистское видение ада на земле.

Что касается мотивации самого Оруэлла, то заманчиво рассматривать "Дорогу на Уиган Пирс" как решающий шаг на его пути к идеологическому осознанию, заказанный недавно созданным клубом левых книг Gollancz с почти преднамеренной целью политизировать человека, который ее написал. Но это было бы серьезным просчетом. Несмотря на то, что в конечном итоге он стал спонсором травелога Оруэлла, Левый книжный клуб на тот момент был едва заметен в глазах Виктора Голландца. На самом деле, его первое объявление - двухстраничное в New Statesman - появилось только 29 февраля 1936 года, через месяц после того, как Оруэлл отправился в путь. Более того, не было никаких гарантий ни того, что Оруэлл напишет что-нибудь, ни того, что написанное им появится в печати. Семена путаницы были впервые посеяны Джеффри Горером, который утверждал, что Gollancz выдал Оруэллу аванс в 500 фунтов стерлингов на написание книги, но Горер путает деньги, которые Оруэлл в итоге заработал на проекте, с гораздо меньшей суммой, которая отправила его в путь. 500 фунтов стерлингов были бы огромной суммой для легендарно экономной компании Gollancz, чтобы выложить ее автору с репутацией и продажами Оруэлла - больше, чем совокупные авансы за его первые четыре книги. Кроме того, получение этой суммы позволило бы Оруэллу безбедно жить во второй половине 1936 года, пока он работал над своим материалом, тогда как мы знаем, что он часто испытывал трудности.

Скорее всего, Оруэлл отправился на север, не имея четкого представления о том, что он может привезти с собой, или о том, как это можно использовать. В письме к Рису, отправленном на полпути путешествия, в тот же день, когда миру был представлен Клуб левой книги, говорится, что он собрал "кипы заметок и статистических данных, хотя в каком смысле я буду их использовать, я еще не решил". Эта неопределенность сохранялась вплоть до осени 1936 года. В октябрьском письме от Gollancz к Муру содержится неясный вопрос о том, что задумал Оруэлл, вместо того чтобы - как это было бы в случае значительного аванса - потребовать готовой рукописи как можно скорее. Что касается побудительных мотивов, отправивших его туда, то подлинная поглощенность "чужим миром" Хаксли, похоже, сочеталась с прямым писательским желанием выпустить книгу, которую можно было бы продать, и все это, как мы предполагаем, подрывалось тем, что по мере продолжения путешествия становилось все более сильным чувством вины. Вопрос, который альтер-эго Эдварда Апворда Алан Себрилл задает себе в романе "В тридцатые годы" (1962), относится к полудюжине писателей эпохи депрессии, но почему-то кажется, что он особенно применим к Оруэллу, или, по крайней мере, к тщательно культивируемому Оруэллом представлению о человеке, которым он себя воображал:

Как мог он, буржуазный недоучка, излюбленный слабак, который, несмотря на дорогое образование и множество незаслуженных преимуществ, стал жалким неудачником, осмелиться просить о сотрудничестве с людьми, которые, хотя и родились в гнусных и тяжелых условиях, не сдались, а дали отпор, от имени всего класса, к которому они принадлежали, против своих эксплуататоров?

На это можно ответить, что в любой серьезной борьбе за социальную справедливость чувство вины можно завести только так далеко, и что Чарльз Диккенс, который беспокоился о туризме бедности, вероятно, не создал бы романа, подобного "Тяжелым временам".

 

Миды свели Оруэлла с человеком по имени Джерри Кеннан, электриком и активистом Лейбористской партии, который жил в Уигане и был рад показать ему окрестности. Высокий парень в фланелевых брюках, пиджаке и маке", появившийся на пороге дома Кеннана, был быстро проведен вокруг Национального центра безработных рабочих и 11 февраля нашел жилье в семье Хорнби по адресу Уоррингтон-лейн, 72 за двадцать пять шиллингов в неделю. Семья состояла из мистера Хорнби, безработного шахтера, страдающего нистагмом, его миниатюрной жены, их пятнадцатилетнего сына, известного как "Наш Джо", двоюродного брата и трех мужчин, с одним из которых Оруэлл делил комнату. Оруэлл, для которого это был первый опыт жизни в расширенной семье рабочего класса, основательно увлекся Хорнби и записал несколько абзацев подробностей об особенностях их речи, характерах и диете ("Еда нормальная, но неперевариваемая и в чудовищных количествах. Ланкаширский способ употребления требухи (холодной с уксусом) ужасен"). Восемь жителей дома теснились в двух нижних комнатах, трех спальнях и кладовке, с туалетом на улице и "без горячей воды". К счастью, большую часть времени Оруэлл проводил, осматривая местность: ходил в Кооперативный зал, чтобы послушать Уолла Ханнингтона, знаменитого социалистического оратора (плохого оратора, считал Оруэлл, но способного завести толпу), гулял вдоль Уиганского канала в поисках давно забытого причала, который дал название его книге, но нашел лишь "ужасающий пейзаж терриконов и дымящих труб".

Если Оруэлл надеялся потерять себя в пейзажах севера, забыть обо всем, кроме поставленной задачи, то его ждало печальное разочарование. Не только образный язык, которым он описывал окружающие его достопримечательности, был взят из другого мира - горшки, похожие на бордовые бутылки, пожилые шахтеры с татуированными угольной пылью лбами "как сыр рокфор", горная куча шлака "как Стромболи", - но и депеши из жизни, которую он оставил позади. Ни одно из его писем к Эйлин не сохранилось, но он явно сожалел о ее отсутствии. В письме Коннолли, чьим готовящимся романом "The Rock Pool" он интересовался , высказывается идея провести шесть месяцев или даже год вдали от дома, "но это значит быть вдали от моей девочки, а также мне придется вернуться и сделать кое-какую работу