Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

того, чтобы уклониться от некоторых его последствий, когда становится трудно. Вы чувствуете, что Стейнбек или Джеймс Т. Фаррелл оставили бы Гордона в его ламбетской квартире и поместили Розмари в дом для незамужних матерей - то есть, остались бы верны эстетическому импульсу, который изначально отправил их в роман. Как бы то ни было, отбрасывание книгой системы ценностей, которая до сих пор поддерживала ее, кажется вынужденным и в определенной степени зловещим. Зная все, что мы знаем о Гордоне и его привычках, есть ли гарантия, что супружеская жизнь и топот крошечных шагов в квартире на Эджвар-роуд придутся ему по вкусу?

Есть также вопрос о самом Оруэлле и его роли в происходящем. Хотя в романе он присутствует повсюду, вплоть до описания полицейской камеры, в которой Гордон приходит в ужас - некоторые детали взяты из эссе 1931 года "Клинч", - Гордон категорически не Оруэлл, так же как книжный магазин мистера Маккини - лишь карикатура на "Уголок книголюбов". В конце концов, определяющим признаком Гордона является его безрукость. Кроме Равелстона, Розмари и его сестры Джулии, которая безрадостно трудится в чайном магазине и чья главная функция - одалживать ему деньги, он одинок в мире. Его профессиональная жизнь кажется такой же ограниченной, только Антихрист постоянно печатает его стихи. Напротив, Оруэлл, который трудился над этими сценами одиночества и изоляции, быстро расширял свой круг общения. Что касается "Primrose Quarterly" и его политики печатания стихов только от "ребят, с которыми мы учились в Кембридже", можно отметить, что на этом этапе карьеры Оруэлла его собственные произведения принимал один старый Итонец (Рис) и он только что установил контакт со вторым (Коннолли), который был счастлив разглашать авторитет своего старого школьного друга в литературном Лондоне. Если Оруэлл и не был членом кружка, то у него явно были связи, которыми он умел пользоваться.

В конце концов, Оруэлл поступает с Гордоном так же, как и со всеми своими главными героями, вплоть до Уинстона Смита - помещая их, изолированных и зажатых, в центр враждебного мира, вмешательству которого они бессильны противостоять. Как и "Бирманские дни" и "Дочь священника", это история о неудавшемся восстании, о неизбежных компромиссах, на которые приходится идти с силами, контролирующими тебя, и об абсолютной тщетности веры в то, что ты можешь изменить судьбу, которая держит тебя в своей власти. Но есть и другие способы, которыми мир пансиона миссис Уисбич и книжного магазина в Хэмпстеде предвосхищает пейзажи "Девятнадцати восьмидесяти четырех": засушливость творческой жизни Гордона ("Мои стихи мертвы, потому что я мертв. Вы мертвы. Мы все мертвы. Мертвые люди в мертвом мире"); "зловещая простота" рекламных слоганов Гордона для средств профилактики потливости ног, где "P.P." от "педикюрного пота" требует лишь изменения согласной, чтобы превратиться в "B.B." от "Big Brother". Даже фамилия Гордона впоследствии окажется словом из Newspeak, обозначающим "commonstock". Тот же странный, пролептический аромат проникает в сцены, где Гордон работает в "грибной библиотеке" в Ламбете, заведении, "намеренно ориентированном на необразованных", предлагающем книги с такими названиями, как Secrets of Paris и The Man She Trusted, выпускаемые полуголодными халтурщиками "со скоростью четыре в год, так же механически, как сосиски, и с гораздо меньшим мастерством", где можно увидеть, как Оруэлл сеет некоторые из семян отдела художественной литературы, в котором так усердно трудится Джулия.

Какое влияние оказала Эйлин на написание книги? Для ее биографа, естественно, она является гуманизирующим влиянием, которой Розмари (первоначально основанная на Салли, коммерческом художнике) явно чем-то обязана, и которая, как можно думать, привнесла в роман - уже наполовину написанный к тому времени, когда она появилась на сцене - некоторые материалы для диатриб Гордона о женщинах, деньгах и "респектабельности", не говоря уже об оптимистическом духе, которым наполнена его последняя глава. Конечно, описание лица Розмари ("Это было одно из тех маленьких, пикейных лиц, полных характера, которые можно увидеть на портретах шестнадцатого века") удачно сочетается с портретом Эйлин. Аналогично, обе женщины абсолютно одинакового возраста. Но если Эйлин, возможно, давали читать и комментировать части романа, то у Оруэлла были и другие помощники, к которым он обращался за помощью. В конце апреля 1935 года, например, его можно было найти в письме Бренде: "Я могу дать вам часть моей книги для просмотра в июне".

Оруэлл оставил рукопись на Генриетта-стрит 15 января. Хотя позже он выступил против романа, жаловался, что он был написан только для того, чтобы получить аванс Голланца в 100 фунтов стерлингов, и отказался от его переиздания при жизни, его непосредственная реакция на то, что он закончил книгу, была осторожно-радостной ("Я не разочарован некоторыми ее частями, но, как обычно, я ненавидел вид ее до того, как она была закончена"). И Голланц сделал предложение, которое, по крайней мере временно, решило бы проблему его все менее доступной лондонской жизни. Речь шла о финансировании двухмесячного путешествия по северу Англии, в ходе которого Оруэлл исследовал бы условия, которые он там нашел, и вернулся бы с материалами для расширенного репортажа. Зная, что мы знаем о роли "Дороги на Уиган Пирс" в становлении Оруэлла как писателя, возникает соблазн придать этому заказу большее значение, чем он имел на самом деле в то время. Финансовая поддержка со стороны Gollancz была минимальной - аванс в размере 50 фунтов стерлингов, как полагают, перешел из рук в руки. Более того, не было абсолютной гарантии, что все, что Оруэлл напишет, будет опубликовано. Тем не менее, он, похоже, согласился на месте, сдал свою квартиру на Лоуфорд Роуд и в конце месяца планировал уехать из Лондона.

В тот же день, когда он передал машинопись "Keep the Aspidistra Flying", он написал письмо на четырех с половиной страницах Деннису и Элеоноре, чье восточное турне теперь привело их в Малайю. Это любопытное произведение, сдержанное и в чем-то саможалеющее, в котором решимость держать своих старых друзей в курсе хода своей жизни сочетается с нежеланием вообще что-либо говорить о том, что его больше всего волнует. Извиняясь за то, что не писал раньше, он настаивает, что "это потому, что мир слишком много со мной, и я, кажется, провел целый год в непрерывной спешке и ничего не добился". Он бросает книжный магазин, "поскольку вряд ли стоит продолжать работать за 1 фунт в неделю... и как только я смогу это устроить, я поеду на север Англии, чтобы попытаться собрать материал для какой-нибудь книги о промышленных районах". Далее следует каталог его профессиональных достижений за предыдущие месяцы - разговоры о