Уравнение со всеми известными - Наталья Нестерова

— Есть хочу, помираю, — сказала Анна. — Я купила эклеры и домашнюю колбасу.

Она нагишом прошествовала в прихожую и вернулась с пакетом. Разложила на постели пирожное и колбасу, сунула Диме бутылку с вином и штопор.

— Верх дурных манер, — Анна отломила кусочек колбасы, откусила, а остаток отправила Диме в рот, — даже руки не помыли. — Отхлебнув вино из горлышка, она передала бутылку Диме и принялась за эклер. — О, как вкусно! Экзотик! Суслик, что тебе напоминает вкус копченого мяса, смешанного со сладким сливочным кремом и запитого саперави?

— Утехи с блудницей.

— Блудница, надеюсь, это я?

— Вне всякого сомнения.

Анна перестала жевать. Она дурачилась, но он говорил совершенно серьезно. Вынужденная разлука отбила у нее желание выяснять отношения — встретились наконец, и хорошо, и ладно, и радостно. Дима, напротив, за месяц одиноких вечеров и неутешительных раздумий пришел к выводу, что надо что-то менять в их жизни. Теперь ему, а не ей требовалась определенность и уверенность в завтрашнем дне.

— Нюра, ты меня любишь? — спросил он.

— Безумно, почти как эклеры, — пыталась отшутиться Анна.

— А без “почти” что остается?

Анна убрала остатки еды, накинула его рубашку.

— Суслик, чего ты хочешь?

— Я определенно знаю, чего я не хочу. — Он сделал ударение на “не”. — Я не хочу зависеть от твоей работы и постоянно замирать — сможешь ты вырваться или нет. Я не хочу в одиночестве смотреть вечерами телевизор и ждать твоего звонка с очередным сообщением, что ты не сможешь приехать. Я не хочу быть секс-аппаратом для удовлетворения бизнес-леди, который она включает по мере возможности и желания.

— Как ты можешь говорить такое! — поразилась Анна. — Я люблю тебя! Какой аппарат! Что за мерзость ты несешь?

— Тогда почему ты прячешься, скрываешь наши отношения? — Сусликов многое передумал и много упреков накопил.

— Дима, но я замужем! О том, что собой представляет мой муж, знают только самые близкие. Для всех остальных я нормальная замужняя женщина. Ты хочешь, чтобы сплетничали о том, что у меня есть любовник?

— А ты хочешь и рыбку съесть, и в дамки влезть?

— Не смей со мной так разговаривать! — вспыхнула Анна.

Она вскочила и начала быстро одеваться. Дима понял, что сейчас Анна может уйти навсегда. Еще два дня назад он пришел к выводу, что самое лучшее им расстаться, а теперь, вдруг испугался этого до спазма в животе, выхватил у Анны юбку и зашвырнул в угол. Потом обнял Анну, преодолевая ее сопротивление, посадил к себе на колени.

— Нюра, прости меня! Я схожу с ума. Я не могу без тебя. Ходил здесь из угла в угол и выл от тоски.

Анна медленно успокаивалась.

— Ну что же нам делать? — вздохнула она.

— Давай поженимся.

— Суслик!

— Ну что — Суслик? Твой муж недееспособен, тебя легко разведут. Я же не предлагаю его в дурдом сдать. Сама говорила — он ничего не понимает, для него ничего не изменится. А я хочу видеть тебя каждый вечер. И детям твоим нормальный отец нужен. Думаешь, я не справлюсь?

— Дима, я не могу. — Анна прижалась к нему и замотала головой.

— Почему?

— Не знаю, но не могу.

— Хорошо. А если бы он умер? Ты бы вышла за меня?

— Конечно, не задумываясь. — Анна ответила именно не задумываясь.

— Так задуши ты его, отрави, прибей к чертовой матери! — воскликнул в сердцах Дима.

— Ладно! — усмехнулась Анна. — Как ты скажешь, так я и сделаю.

Она заговорила о том, что им нельзя ссориться. Каждое свидание — как подарок, которым нужно наслаждаться. Нужно подождать — все как-то решится. Главное, что они любят друг друга. Правильно, соглашался Дима, но что, кроме своей любви и женитьбы, он может ей предложить? Какие поступки совершить? Может, с балкона прыгнуть? Все зависит от нее, он должен ждать ее милостей, он раб своей любви, а она — властелин. Такое распределение ролей ему не нравится и долго существовать не может.

Не словами, а нежностью и ласками Анна принялась доказывать: посмотри, кто здесь рабыня, а кто хозяин. Дима едва не обезумел от переполнивших его чувств. Эта женщина, похожая на цыганку, — настоящая колдунья, она может лишить разума своим тихим смехом и прикосновениями.

То, что Анна говорила сестре о жрицах любви, она знала лишь теоретически. Сама она в любовном этюде всегда предпочитала быть инструментом, а не исполнителем. Но теперь, движимая желанием утешить Диму, сделать ему приятное, она вспомнила, что читала, видела, слышала о любовном мастерстве, что желала, но ленилась делать. Она стала исполнительницей, пустившей в ход не только подушечки пальцев рук и ногти, но и распущенные волосы, соски, губы, язык. Она дразнила его, подталкивала к краю вершины и убегала. Снова, уже другим путем, вела его к пропасти, но останавливалась у самого края. Давала ему секунду на передышку и опять увлекала в бездну. Анна не знала, где она этому научилась, откуда у нее взялись эти инстинкты и уловки. Она импровизировала — и ни одна нота не фальшивила. Дима был уже не Димой, а существом, сотрясаемым судорогой страсти, безумцем, готовым на все, лишь бы эта страсть не кончилась, ни капли рассудка, только животная потребность в чувственном удовольствии. Если бы она хлестала его по щекам, он бы продолжал стонать от неги, если бы она занесла нож над его грудью, он бы бросился навстречу острию. Анна, едва касаясь, языком провела по его нижнему веку и приказала: “Заплачь, любимый!” — и его тело содрогнулось от рыданий.

Она не испытывала и десятой доли его возбуждения, ею двигало желание доставить ему приятное. И она понимала: это власть. На миг, на час, на год, навечно — колоссальная власть над иррациональным и животным, что спрятано в человеческом теле. Она обладала этой властью и раньше, но обладала по праву рождения женщиной, а теперь — сознательно. И все-таки Анне больше нравилось быть инструментом, а не исполнителем. Хотя почему бы иногда и не размять пальчики на клавишах?

Выставить себя в качестве рабыни не получилось. Напротив, он попал в еще большую зависимость от нее. И эта зависимость делала Диму капризным и требовательным. Он хотел видеть Анну каждый день, звонил, подъезжал к центру и дежурил в машине. Снова вечерами дети оставались одни — ни мамы, ни тети Тани. Уходила Галина Ивановна, а тетя Ира не хотела их видеть, даже если Кирюша плакал.

Однажды утром Дарья не выдержала и устроила скандал.

— Где вы ночуете? — набросилась она на мать и тетку. — Почему вас никогда нет дома?

— Мы? — удивилась Татьяна и посмотрела на сестру.

Сама она, выполняя намеченные мероприятия по окольцовыванию Самойлова, переехала к нему и изредка заглядывала домой. Анна махнула на нее рукой — со своим бы кавалером разобраться.