Старый дом (сборник) - Геннадий Красильников

Больше недели Харитон Кудрин отдыхал. Неспешным шагом прохаживался по знакомым с детства тропкам по-над речкой, огибал дальние поля, подолгу засиживался в колхозной конторе, смоля вместе с мужиками терпкую моршанскую махорку.

Однажды в конторе к нему подсел Тимофей Куликов, по прозвищу Однорукий Тима. Доставая из Кудринского портсигара папиросу, он испытующе посмотрел на него, в невеселой улыбке скривил рот:

— Должно быть, диву даешься, глядя на нашу жизнь, Харитон Андреич?

— А чему удивляться?

Однорукий неопределенно мотнул головой, указывая в окно.

— Сам видишь, как у нас… Хвастаться пока нечем. Дисциплина прахом пошла: один работает, трое со стороны посматривают. Только и есть, что одни бабы на фермах работают, да еще трактористы. Целиком и полностью на машины положились: авось машина попашет, машина посеет, машина урожай соберет. А что машина? Она и будет работать, только успевай горючим заправлять! Без души она, машина-то… А земля требует к себе живого человека, чтоб с душой к ней относился.

Мужики, сидевшие в конторе, согласно закивали головами, трубки и самокрутки усиленно зачадили.

— Верно говоришь, Тимофей, недогляд у нас к земле.

— Все просим есть, а до нее, матушки, никому вроде и дела нет!

— Избаловался народ, вот что я скажу!

Тракторист Сабит Башаров, случившийся тут же, разгоряченно замахал руками:

— Валла, дядя Тимофей, зачем свои грехи на машину сваливать? Машина — она умная, только надо с головой ее направлять. И землю обязательно надо направлять, лечить ее надо! Вот ты, дорогой бабай, — Сабит пальцем ткнул в бородатого старика, невозмутимо посапывающего самодельной трубкой, — когда у тебя шибко живот болит, куда идешь? На медпункт, к фельдшеру бежишь! Земля тоже больна, очень больна, только словами сказать не может: "Дорогой бабай, пожалуйста, вылечи меня, привези много-много навоза, удобрений, сам будешь после доволен, спасибо скажешь!" Женщина долго не рожает — врачи ее лечат, на курорты направляют, а земля долго не рожает — никому она не нужна! Валла, может, неправильно сказал?

После таких разговоров Кудрин возвращался домой невеселый. Марья прилагала все свое умение и старание, чтоб приготовить сыну вкусный обед, а Харитон нехотя хлебнет ложку-другую, потычет вилкой в сковородку и вылезает из-за стола. Наконец, Марья не выдержала, с упреком сказала:

— Видно, отвык ты, сынок, от моих кушаний… Уж не обессудь ты меня, стряпаю, как могу.

— Ну что ты, мать! Ты всегда очень вкусно готовишь, только у меня что-то… аппетит нынче пропал. Должно быть, от безделья!

Отшутился, ласково обнял мать одной рукой и вышел. Глядя вслед сыну, Марья с тревогой вздохнула: "Видно, заботы у него какие-то. Молчит… Хоть бы матери сказал, чем так мучаться".

Как-то вечером Харитон допоздна засиделся во дворе. Солнце опустилось за Глейбамал, в воздухе посвежело, чуть заметный ветерок разносил тревожащий душу аромат черемухи: в соседнем саду, у Кабышевых, с кустов черемухи неслышно опадают последние белые лепесточки; несколько молодых ветвей, словно вихры любопытных ребятишек, просунулись через забор во двор к Кудриным. Деревьям все равно, в добром мире или давней ссоре живут соседи.

Такие тихие, напоенные ароматом отцветающей черемухи вечера воскрешают в памяти самые неожиданные воспоминания. Может, происходит это потому, что запах черемухи всегда и для всех одинаков. Деды любили вдыхать этот чудесный запах, через сто лет он останется точно таким же, и внуки будут дарить своим девушкам букеты черемухи.

Точно так же пьяняще цвели черемухи в Акагурте семнадцать лет назад, когда Харитона Кудрина призвали в армию. Вот ведь, надо же случиться такому: домой он вернулся тоже через семнадцать лет. Отца Харитона, Андрея Кудрина, колхозного бригадира, мобилизовали на втором месяце войны. А через год пришел черед сыну. Уже на фронте догнало его написанное чужой рукой и омытое слезами матери письмо: отца убили в Смоленской области, под городом с ласковым названием Ельня. В тот день Харитон раздавил гусеницами своего танка с десяток фашистов, — справил по отцу горькие "поминки", — и повзрослел на десять лет. Три года провоевал Кудрин, дважды подолгу валялся в госпиталях, штурмовал Кенигсберг. Потом наступил День Победы. Кудрина направили учиться, а затем капитан Кудрин сам учил молодых солдат водить стальные танки. Он любил свое подразделение, и оно стало для него родным. Но дом есть дом, и он незримо живет в сердце каждого, и сколько бы ни колесил человек по свету, он возвращается к родному дому. Вот и Харитон Кудрин, теперь уже майор, подал рапорт начальству, написав, что мать у него в деревне совершенно одна, и поэтому просит он уволить его в запас. Просьбу удовлетворили, устроили хорошие проводы: майора Кудрина в части любили. И вот теперь дома…

"А мать все-таки молодцом держалась, — подумал Харитон, — не сломило ее горе, устояла на ногах! Хозяйство у нее хоть и небольшое, но попробуй, управься с ним без мужских рук! Да, война по-разному обошлась с акагуртцами: из одного дома она вырвала всех мужчин, а в другой почему-то вовсе не заглядывала. Вот, к примеру, взять прежнего председателя колхоза Григория Нянькина: он даже винтовку в руки не брал, сидел где-то по брони, и пока другие были на фронте, за тыщи верст от дома, он успел отгрохать пятистенный домище под железной крышей. Жил да поживал, точно таракан в запечной щели… Или взять соседа Кудриных — Макара Кабышева: этот тоже на фронт не попал, спасла его давняя грыжа. А от своего не ушел: уж на что был осторожный мужик, но вот, говорят, в лесу деревом убило. Другой хозяин у них подрос — Олексан. Интересно, что он за человек? На вид вроде толковый, самостоятельный. Уже успел обзавестись семьей. А вот у него, Харитона, кроме матери, никого на свете родных… Хм, вчера она будто невзначай заметила, что ждала сына не одного. Ничего не поделаешь, мать, так получилось, что не повстречалась мне девушка по сердцу. Другие уезжают в армию — невесты по ним плачут, а у меня ее не было: какая может быть невеста у парня в семнадцать лет? Но все равно, акагуртские девушки — невесты других парней, — провожали меня тогда, семнадцать лет назад, грустной песней:

Прощаясь с отцом у родного порога,Я хотел бы быть золотой монетой,Чтоб закатиться в щель и остаться…У ворот на прощанье обнимая мать,Я хотел бы быть шелковым платком,Чтоб зацепиться и остаться…

Пели девушки, провожая Харитона, а на уме, должно быть, были свои женихи: они уехали раньше. Уехали, и многие не вернулись. А какие были здоровые, крепкие парни! Не закатились в щель золотой монетой, не зацепились за ворота шелковым платком — сложили головы, чтоб жить другим…

Неслышно подкрались сумерки. Стало совсем прохладно: видно, верная эта стариковская примета — когда цветет черемуха, жди холода. А еще говорят: "Дуб силу пробует", потому что как раз в это время на дубах развертываются первые листочки. Харитон зябко поежился, притушил папиросу, и не успел подняться, как звонко звякнула щеколда, с улицы быстро вошла Галя. Завидев Харитона, она негромко поздоровалась: "Здравствуйте, Харитон Андреич", и заторопилась к крыльцу.

— Добрый вечер, Галя… Галина Степановна! Куда это вы так разбежались? Подышите свежим воздухом, в доме сейчас душно, мать печку сильно натопила.

— A-а, так ведь она… для вас… Вот и топит печь летом.

— Вот как! Значит, пока меня не было, вы обходились без печи?

— Ну, тогда было другое дело. Раз затопим и на неделю нажарим, наварны всего. Тетя Марья точно птичка — того-сего поклевала, и сыта. А я…

— А вы для сохранения фигуры сидите на голодной диете?

Оба засмеялись. Смущение у Гали прошло, но она все еще продолжала стоять на ступеньке. Со дня приезда Харитона они впервые разговаривали без посторонних.

— Галина Степановна, вы, наверное, устали, отдохните. Присядьте вот сюда, только осторожнее, тут смола, платье попортите.

Галя спустилась с крыльца, приблизилась к Харитону, опустилась на краешек сосновой чурки.

— Ой, сколько вы курили! И что хорошего находят мужчины в этом табаке? Иной раз в конторе так накурят, хоть топор вешай. Я ругаюсь, они для вида бросают свои цигарки, а чуть отвернешься — снова чадят напропалую… Ой, а воздух сегодня какой! Черемуха отцветает, как жаль… Пожалуйста, хоть сейчас не курите, выбросьте эту отраву!

Харитон затоптал окурок.

— Это приказ? Учтите, я майор запаса! А вы, я вижу, привыкли командовать?

Галя нахмурилась, опустила голову, упавшим голосом проговорила:

— У нас не армия, приказом ничего не сделаешь… Скажешь по-хорошему — не слушаются, а начнешь кричать — и того хуже. Вы, наверное, сами убедились, как обстоят дела в колхозе…